Он толкает Изумрудова: ну а ты что? Давай пей!
Изумрудов тоже пьет шампанское — бокал за бокалом. Ему предупредительно наливает сам Салтыков. Наклоняется, что-то спрашивает. Леша мотает головой. На его щеках нет румянца — он бледен. Но глаза тоже лихорадочно блестят. В них тревожное ожидание и вызов. И какая-то запоздалая растерянность, очень похожая на сожаление…
. — Сергей, вы со мной не чокнулись за успех предприятия! — Журавлев через стол тянется к Мещерскому. Расплескивает вино на скатерть.
— За то, чтобы заговоренный, овеянный тайнами бестужевский клад наконец-то был найден, — Мещерский произносит свой тост громко.
— Ура!
За столом повисает мгновенная пауза. Потом все опять говорят, перебивая друг друга:
— Не стоит раньше времени забегать вперед. Там внизу может быть всего несколько кем-то когда-то оброненных золотых монет. Техника ведь не определяет количества находок! (Долорес Дмитриевна.)
— Насчет воды все надо хорошенько проверить (Малявин.)
— Проверим, мы все обязательно проверим, дорогие мои друзья! (Салтыков.
)
— Мне кажется — мы ждали этого с того самого дня, когда впервые переступили порог Лесного (Анна Лыкова.)
И снова молчание за столом.
— Предлагаю выпить за здоровье того, кто первый обнаружил золото, сколько бы его там ни было, — Мещерский потянулся бокалом к Изумрудову. Тот сидел ссутулившись.
— Твое здоровье, Леша, — Салтыков улыбнулся, но улыбка у него вышла тревожной, виноватой. — За тебя, мой хороший. И… спасибо тебе большое. За все.
Леша Изумрудов медленно поднялся, отбросил светлую прядь со лба.
— Я рад, что так вышло. Что это я нашел, — сказал он. — А все остальное — ерунда и сказки. Это самое, о чем тут никто вслух не говорит, но все помнят. Я ни во что такое не верю. Не хочу и не верю, понятно? И ничего и никого не боюсь.
Он опустился на свое место, медленно выпил ледяное шампанское. Валя Журавлев завладел бутылкой из ведерка и тут же налил ему еще:
— Изумрудик, все ништяк. Давай выпей, и я с тобой.
— Валя, что ты себе позволяешь? — Долорес Дмитриевна приподнялась и хотела отнять у него бутылку.
Но Валя ловко уклонился. Мещерский поймал его взглядов нем, как и у всех, была затаенная тревога, Но вместе с тем и радость — подогретая вином, сумасшедшая мальчишеская радость, граничащая с полной эйфорией.
На ночлег начали устраиваться поздно. Было уже далеко за полночь. Разоренный стол так и остался неубранным: недопитые бокалы, крошки на скатерти, апельсиновые корки, растаявший лед в мельхиоровом ведерке.
