— Тебе, размазне?
— Мне, — Мещерский не знал, как адекватно реагировать на это пьяно-насмешливое словцо. Но тут появился бармен, и Лыков сделал ему знак: две двойных. — Иван, что происходит в Лесном? — спросил Мещерский.
— Хочешь знать, что происходит в гнездышке нашего дражайшего Ромочки?
Это было брошено так кинжально, что Мещерский вздрогнул. Уже не насмешка звучала в пьяном тоне Лыкова, а ненависть. И тут на столе зазвонил, заиграл «Марш славянки» мобильный. Высветился номер определителя. На этот раз Лыков ответил.
В тихом баре голос, звенящий в динамике телефона, был отчетливо слышен — женский, взволнованный.
— Иван, Ваня, ты где? Где тебя носит? Я чутьс ума не сошла, разыскивала тебя везде. Где ты был, почему не ночевал дома?
Звонила Анна. Мещерский узнал ее голос. Сестра звонила брату, а он…
— А тебе какое дело, где я был?
— Иван, да ты что? Что с тобой?
— Я ж не спрашиваю тебя, где ты была, с кем ночевала?
— Иван, ты болен? Ты пьян? Что с тобой?
— А тебе какое дело, что со мной? — Лыков пьяно повысил голос.
— Что, соскучилась по мне, да? По брату соскучилась? Ромка Салтыков, значит, надежды не оправдал?
— Ты о чем? Ты с ума сошел или напился? Приезжай домой сейчас же!
— Да пошла ты! Тоже командирша! Стерва! Змея, — Лыков шарахнул сотовый о стол.
Мещерский от изумления потерял дар речи. От Ваньки, конечно, всего можно ждать после трех стаканов, но чтобы он так с сестрой говорил, с которой всегда пылинки сдувал?
— Ты чего это, Вань? — спросил Мещерский тихо.
— Ты головой, что ли, ударился? Ты с кем говоришь — подумай.
— Ты еще не суйся! Не лезь.
— Ты давно тут пьешь?
— С ночи. Бар круглосуточный, кругляк — ты вывеску не читал?
— Не читал. Ты зачем с Аней так? Так грубо, ужасно? Вы что, поссорились, да? Ты потому и дома не ночевал?
И тут… Мещерский впоследствии часто вспоминал и этот ответ Лыкова, и особенно выражение его лица. Всего секунда назад, когда он грубил сестре, оно было злым и каким-то отчаянным и вдруг сразу смягчилось, и одновременно появилось в чертах его что-то болезненное и жалкое.
— Иногда бежишь, чтобы глупостей не натворить, — сказал медленно Лыков, — Непоправимых глупостей, Сережка. С женщиной. Обожаемой, понял?
Мещерский наклонялся к нему:
— Ваня, ну… Ну хочешь, поедем ко мне? Отдохнешь, поспишь?
Лыков пошевелился, стул под его мускулистым телом затрещал.
— Нет. Я домой поеду, — отрубил он пьяно. — Домой, и баста. И уж кому-кому, а Ромке Салтыкову там не бывать.
