Подъехали двое в кошевке, на паре, веревкой руки спутали и увезли. Убьют сегодня дядю Алексея в два часа пополудни.
Анна обмерла вначале, потом закричала, заревела в голос, к родне метнулась посоветоваться, к милиционеру — помочь не может, хотя знает, что увезли, и надеется, отпустят, поскольку человек-то он безвредный и для власти полезный.
Но не утешилась душа, в двенадцатом часу села Анна на коня верхом и в уезд, где органы были. А без малого шестьдесят верст! У них кони сытые, а у нее мерин лесозаводской, надорванный — не догнать, да и время упустила.
Ровно в два часа пополудни запалился он и пал, Анна из седла кубарем и в тот миг поняла — нету более Алексея.
Но встала и пошла пешком, а как настегает себя мыслями, так и бегом бежит. К полуночи возле запертых дверей органов уже стояла, стучала и молила, чтоб к мужу пустили: знала, правду сказал Ящерь, да верить не хотела. А ей утром говорят — домой отпустили, мол, ошибочно взяли, и что ты тут, глупая баба, всю ночь стучала?
Неужто Ящерь предсказал ложно? Не бывало доселе, знать обманывают.
Записалась к главному начальнику, приходит на следующий день в назначенный час — не пускают! Много вас, говорят, ходит тут. Сказано отпустили, значит отпустили. Иди домой! А она возьми и скажи:
— Знаю я, вы его еще вчера ровно в два часа пополудни убили!
Тут они запереглядывались, притихли.
— Кто тебе сказал? — ласково спрашивает один. Ящеря назвать — не приведи Бог! Да и не поверят…
— Нашлись люди, сказали!
Анну хвать и в каталажку. День просидела, вечером главный начальник приходит: маленький, черненький, кудряшки дыбом — ну, соплей перешибешь мужичонка!
— Кто сказал? — спрашивает строго, а бас-то как у батюшки силуяновского.
Анна поняла, что не отступятся, заплакала, взмолилась:
— Никто не сказал, сердцем почуяла, сон дурной видела…
— А почуяла ты сердцем, кто муж твой?
— Да кто? Человек добрый, обходительный да ласковый…
— Это он с тобой ласковый. Знала ты, что он — сын жандармского полковника? Знала, что скрыл он свое происхождение, в Сибирь прибежал, в доверие советской власти втерся?
Тут Анна обомлела, слова сказать не может: никогда ничего подобного о своем Алексее Спиридоновиче не слышала…
— Могу я тебя, — говорит этот мужичонка дальше, — в лагерях сгноить, как жену врага народа.
Но я добрый и отпущу тебя, коли поблагодаришь меня.
Вспомнила она о детях, что остались без пригляда, и вымолвила:
— Благодарю…
Пришла домой с мыслями тяжкими, тихая, вялая, будто воздух из нее выпустили.
