А еще глазела по сторонам, уворачиваясь от спешащих актеров, порой в смешных и странных одеяниях, и от потных работников, перетаскивавших декорации.
Словно почувствовав, что я помышляю о побеге, режиссер вцепился в мою руку, словно краб своей клешней.
— Помни, милочка, интонации в голосе — трагические!.. — твердил он. — Там такая любовь, такая любовь… И такое наказание… Наказание за все ее грехи!
— За какие именно грехи? — осторожно поинтересовалась я.
— За грехи не только перед Богами, но и перед людьми! — возвестил режиссер.
— Энносия полюбила неправильного человека. Мятежника, покусившегося на Истинную Династию, дарованную нам Святой Истонией. Вместо того чтобы сдать королевскому правосудию, она спрятала его от жандармов и выправила ему документы на другое имя. Но вместо благодарности он ее соблазнил, а потом бросил… Во втором акте ей приходится скрывать, что она носит под сердцем его дитя. А вы… Вы, ее подруги, пытаетесь отговорить Энносию, заявляя, что этот человек ей не пара.
Вы в полнейшем отчаянии, потому что она не хочет вас слушать. Это в первом акте, милочка! Во втором акте вы тоже в отчаянии. — И тут же уставился на меня подозрительно. — Слова-то знаешь? Если нет, урежу зарплату!
На это я заверила режиссера, что слова я знаю — хотя я их не знала — и изобразить отчаяние мне не составит труда. Потому что сейчас пребывала в похожем состоянии.
— Десять минут! — заявил он, затолкав меня в полутемную комнатушку. — Через десять минут на выход, так что пошевеливайтесь, криворукие! — с такими словами режиссер обратился к двум угрожающего вида и пышной комплекции женщинам, которые, «вдохновленные» его приказом, тут же накинулись на меня и принялись раздевать.
Сперва я думала сопротивляться, но затем решила, что в гриме и одежде впавшей в отчаяние подруги бедной Энносии я как раз смогу выскользнуть из театра незамеченной.
Если самрит караулит меня у здания, то это поможет мне скрыться.
Поэтому покорно позволила стянуть с себя дорожный наряд, оставшись в одной сорочке.
Но вместо платья на меня накинули темно-серое рубище — до пят, но с большим, даже огромным вырезом на груди. Не успела я возмутиться, как из моей прически — час работы моих горничных — стали вытаскивать заколки, и уже очень скоро темная копна волос упала на мои плечи.
— Это еще что такое?! — спросила я у гримерш.
— Это что такое?! — с такими же словами накинулся на меня режиссер, ворвавшийся в гримерную.
