Ты бы начала дергаться, вести себя не так, как всегда, и кто-то бы это заметил.
– Полагаешь, за мной еще кто-то следил?
– А ты сама-то как считаешь? Рита, те фотографии были смонтированы не на пустом месте. Кто-то на протяжении длительного времени фотографировал тебя – в разных местах, позах, в разной одежде, с разной мимикой. Это дело не одного дня, а ты даже не заметила.
– И что?
– А ты подумай, что. Идем, заберешь свою Маринку.
– Она не моя. Что мне с ней делать? Пусть бабка ее забирает…
– Бабка загремела в больницу с серьезным сердечным приступом.
– Вот черт!
– А то. Ее, наверное, вызвали с работы соседи, и старушка испугалась.
Я представляю: примчалась пожилая женщина домой, а на полу труп, по квартире полиция бродит, ценности присваивает, а оказывается, кто-то заявился, чтобы убить ее единственную внучку. Кто угодно бы испугался, а уж бабулька и подавно.
КПЗ в подвале, как водится. Для нас открывают решетки, гремят замки – враждебно и безнадежно тут, а уж запахи… Собственно, а чего я ждала?
Маринка сидит в отдельной клетке, что само по себе уже неплохо.
Но вместо стен здесь решетки, так что она, наверное, вдоволь налюбовалась на своих соседей: две вонючие бомжихи, причем одна с явными признаками сифилиса, дальше – несколько бомжей и лысый здоровяк в черной куртке.
Увидев нас, Маринка подскакивает и бросается к решетке. Дверцу открывают, и девчонка с размаху впечатывается в меня, обхватывает за шею руками, хватаясь, как утопающий за спасательный круг.
Я чувствую, как дрожит ее худенькое тело, а она горячо шепчет мне в ухо, захлебываясь слезами:
– Не оставляйте меня здесь, заберите, пожалуйста. Пожалуйста, заберите меня отсюда!
Я обнимаю ее, глажу по голове и готова убить Игоря Васильевича за то, что посадил девчонку сюда.
– Гражданка Полищук, ваша коллега, госпожа Лукаш, забирает вас на поруки.
Ага, тут интрига сложнее. Мы с Игорем Васильевичем встречаемся взглядами. Что ж, Маринке этого урока будет достаточно. Панков не дурак, сразу понял то, что я поняла только сейчас: если не проучить девчонку, не причинить ей боль и не напугать, она покатится по наклонной плоскости и закончит на панели или в тюрьме, не дожив и до тридцати.
Я видела такое не раз, а уж он, думаю, навидался побольше моего.
– Идем. – Я беру Марину за руку. – Не реви, на вот платочек.
Она деловито сморкается, тонкие пальцы с жуткими накладными ногтями дрожат. Ее ресницы слиплись от слез, глаза запухли, нос покраснел.
