Он кривится и смотрит на дорогу.
– Что ж, мне жаль тебя расстраивать, но теперь я знаю, что у меня есть сын, и не намерен отступать.
– Зачем тебе это? – восклицаю в сердцах. – Не говори, что вдруг решил поиграть в семью, не поверю.
– До сих пор у меня это получалось, – холодно цедит он.
– Да что ты? – выгибаю бровь. – Прости, пожалуйста, но о каких «до сих пор» речь? Это когда ты заявил, что в принципе не желаешь иметь детей?
– Я был неправ, – неожиданно миролюбиво отвечает он и бросает на меня быстрый взгляд.
– Люди меняются, Сонь. Психолог должен это знать лучше других.
– Именно потому, что психолог, я знаю – люди не меняются, – сухо парирую. – Меняются лишь условия, в которых они себя проявляют с той либо другой стороны.
– Но эту мою сторону ты принимать не хочешь? – напряжённо спрашивает он. – Не веришь, что я смогу стать хорошим отцом? Ведь условия изменились.
– Я в это не верю, – честно признаюсь ему и задаю вопрос, который тревожит меня уже два дня: – Со второй женой почему развёлся, можешь сказать? Если я права, то причина была та же, что и у нас.
– Ты неправа, – резко отвечает он и мрачнеет. – Там другое.
Но я настаиваю, поскольку уже завела этот разговор и хочу выяснить всё до конца.
– Что именно?
– Она мне изменила.
– Вот как?
– Что? – кривится он. – Радуешься? Считаешь, я получил по заслугам?
– Вообще-то нет… – Вздыхаю и выпаливаю как на духу: – Узнала, что ты мне не изменял с Лерой. Почему тогда не оправдывался?
– А зачем? – горько уточняет он. – Ты уже решила развестись.
Мне было больно, Сонь. Очень больно! Я считал, что ты меня разлюбила, потому и уходишь. А гипотетические дети были лишь предлогом.
– Я уже была беременна. – Смотрю в окно и глотаю застарелую боль. – Потому и решила уйти. Ведь я очень хотела ребёнка! И вовсе он не гипотетический, а самый настоящий. Мой милый шалопай, без которого не представляю жизни.
– А сказать было не судьба? – зло спрашивает Марк.
Я поворачиваюсь к нему и спокойно объясняю:
– Боялась, что ты потребуешь аборт.
Я и так ненавидела тебя за измену, не хотела ещё и презирать за желание убить ребёнка. Для меня это слишком много значило.
Некоторое время мы едем молча.
– Мне кажется, я бы не потребовал, – вдруг тихо говорит Власов. – Но что было бы на самом деле, мы никогда не узнаем.
И тут меня охватывает злое веселье. Не знаю, устроили ли гормоны шабаш или всколыхнулась обида за все годы, что растила Артёма одна, но я выпалила:
– Почему же? Давай проверим.
