Но спасенный артефакт не слышал или не придал значения моим словам, а может, просто не поверил. И продолжал гнуть свое.
— А он ничего… Статный, и сила имеется. Долго не думай, сама соглашайся, а не то украдет.
Что за вздор она болтает, честное слово.
Я прикрыла глаза, покачала головой, а потом… Потом все-таки потянулась к мешковине. Когда-нибудь доброта меня погубит — очень надеюсь, что это случится не сегодня.
С одной стороны, меня не покидало смутное предчувствие, что я еще хлебну с гримуаром проблем полной ложкой.
Но с другой, интуиция упорно подсказывала, что пока все мои поступки верны.
— Ух ты!.. — выдохнула я, когда, наконец, развернула ткань и увидела книгу.
Упаковали ее на совесть. В свертке, под слоем опилок, оказался еще один мешочек. На это раз темно-красный, бархатный, с вышитыми на нем рунами. Кто бы ни закопал гримуар, сделал он это тщательно, так, чтобы фолиант не попал в чужие руки и не пострадал при долгом хранении в земле. Наверняка мешок заговоренный, а опилки — кедровые.
Сама же книга выглядела, как толстая тетрадь в темном кожаном переплете. Распухшая от возраста, с пожелтевшими страницами. Ничего особенного, если бы не одно «но» — веяло от нее такой силой, что даже глупец понял бы: перед ним не просто рукопись, пусть даже старинная, а средоточие вековой магической мудрости.
— А ты думала! — прокомментировала мой вздох книга.
Кстати, почему книга? Она, хоть и предмет, но все же разумный, практически одушевленный, даже разговаривающий… вернее, болтливый не в меру.
Надо же как-то к ней обращаться?
— Простите, как вас, все-таки, зовут?
— Да так и зовут — гримуар. Покличешь, я и отвечу. Окромя хозяина все одно никто меня не слышит. Ведьмы твоего рода могли бы еще, но никого больше не осталось, — с грустью в осипшем голосе пояснил фолиант.
— А отец?
Вопрос вырвался сам собой, и я затаила дыхание в ожидании ответа.
— Отец? Нет… Лишь женщины способны так тонко чувствовать. Мужчины, конечно, бывают хорошими артефакторами, но они все же не в состоянии постичь глубинную суть вещей.
Хм… Все-таки книга не только странно себя вела, но и разговаривала необычно.
Простонародное «окромя» совсем не вязалось с «сутью вещей». А песня «про коленки» — с той самой вековой мудростью. Создавалось впечатление, что надо мной издеваются или вводят в заблуждение, что, в принципе, почти одно и то же. Собеседница словно личину какую-то надела.
