Брат не может ей простить, что она его бросила, и теперь он должен один ишачить на отца, пока она живет в предвкушении замужества, благодаря которому превратится в настоящую синьору. Фернандо и Нунция негодовали, что она груба с Соларой и только что в лицо ему не плюет. Наконец, ее донимал Марчелло: она ясно сказала ему, что никогда не примет его предложение, но он все больше вживался в роль жениха, чуть ли не хозяина. Похоже, его перестало устраивать немое благоговение, и он все чаще предпринимал попытки ее поцеловать и с подозрительностью расспрашивал, как и где она провела день и с кем виделась.
Может, у нее есть другой? Может, кто-нибудь случайно задел ее рукой? Поначалу она просто ничего не отвечала, но потом, что гораздо хуже, принялась над ним издеваться, рассказывая, как целовалась и обнималась с несуществующими парнями. Однажды вечером, наклонившись к ней, он прошептал ей на ухо: «Помнишь, как ты угрожала мне сапожным ножиком? Запомни: если я узнаю, что тебе нравится другой, я угрожать не буду.
Убью тебя – и все». Она не представляла, как ей от него отделаться, и на всякий случай продолжала с ним воевать. Но ей было страшно. На последних страницах она писала, что у нее такое ощущение, словно вокруг нее сконцентрировалось все зло нашего квартала. Еще она писала, что зло и добро, перемешиваясь, взаимно усиливаются, но я не очень поняла, что она имеет в виду. Марчелло, добавляла она, сам по себе не так уж плох, только он добро принимает за зло, а зло – за добро, и в этой жуткой мешанине очень трудно разобраться.
Несколько дней назад случилось одно происшествие, которое не на шутку ее напугало. Марчелло распрощался и ушел, телевизор был выключен. Рино болтался на улице, родители собирались ложиться спать. В общем, Лила была на кухне одна – мыла посуду. За день она очень устала, еле на ногах стояла. И тут вдруг раздался грохот. Она обернулась и увидела, что большая медная кастрюля разорвалась изнутри. Сама, ни с того ни с сего. Она, как обычно, висела на гвозде – да и продолжала на нем висеть, но посередине образовалась большая дыра, края которой свернулись в спираль, а сама кастрюля искривилась, утратив прежнюю форму.
На звук прибежала мать, уже в ночной рубашке, и обругала Лилу за кастрюлю, уверенная, что она ее уронила. Но даже если бы кастрюля и правда сорвалась с гвоздя, она не могла бы так скособочиться. «Подобные вещи, – заключала Лила, – пугают меня больше всего. Гораздо больше Марчелло да и всех остальных.
