— А вы кто? — Слышу, как Миша переспрашивает отца.
— Перед тобой, что ли, отчитываться? Это ты кто такой?
— Михаил Егорович Шилов, — произносит Миша зачем-то полное имя и отчество. Как будто хочет, чтобы отец запомнил.
— Так это ты, что ли, заделал ребенка моей дочери? — Папа не сдерживается в выражениях. Хорошо, что Миша все про меня знает, иначе отец бы наговорил ему…
— Я, — смело отвечает, перебивая мои мысли. Хоть Миша и не уверен наверняка, но не дает им усомниться. Только бы отец отстал после этого.
— Бессмертный, что ли? Она помолвлена, какого хера ты лезешь туда, куда тебе не надо?
— Не собираюсь перед вами отчитываться.
Если переживаете за свою дочь, то лучше бы думали о том, что ей волноваться нельзя, а не приходили и не запугивали.
— Указывать мне будешь, что делать?
— Видимо буду, раз сами не понимаете.
— Рот закрой.
— Вам лучше уйти и не волновать ее.
— Это тебе лучше уйти и вообще не появляться рядом с ней. Сделаем аборт, а потом сделаем ребенка от того, от кого надо.
Я слышу, как Миша ругается, а следом звон чего-то и глухие удары следом.
Ладошкой прикрываю рот и понимаю, что там что-то происходит. А я ничем не помогу помочь. Оборачиваюсь в поисках помощи. Но все, как медузы плавают по коридору и не слышат того, что происходит в палате.
— Помогите, — кричу на весь коридор и срываюсь в сторону выхода. — Охрана. Кто-нибудь…
— Что случилось? — На встречу мне выбегает медсестра и хватает за руки. Объясняю ей, что там за дверью что-то происходит. Ругательства и проклятия отца становятся громче, а Мишу вообще не слышно.
Девушка говорит мне отойти к дивану и не волноваться, а сама вызывает охрану и заглядывает в палату. Я только вижу со стороны, что там вещи не на местах и голос отца. Охрана оказывается тут считанные секунды.
Закрываю уши и глаза, чтобы не слышать этого. И только сейчас чувствую, как снова тянет живот. С приходом охраны все успокаиваются, а я нащупываю опору, к которой могла бы прислонится. Ноги слабеют и хочется сжаться в комок, чтобы заглушить боль.
Чтобы скорее все разошлись и просто прилечь. Но пока охрана разбирается, оседаю на пол, хватаясь за живот.
— Да, отпустите вы меня, — слышу в коридоре голос отца, которого выводят из палаты. — Я на вас еще в суд подам за такое содержание моей дочери.
Кулак сжимаю зубами, чтобы не завыть. Когда это закончтся? Когда он наконец отстанет от меня? Когда даст жить? Когда денег своих наберется наконец…
Его голос с проклятиями удаляется, а меня начинает колотить.
