– Спасибо, но мы, и правда, как-нибудь сами, – я обвиваю руками Ванькину талию и утыкаюсь носом в его свитер, пропахший неповторимым древесным ароматом и все той же свежестью."
"И от этого сочетания воспоминания о случившемся ночью яркой кометой врываются в мозг и рисуют счастливую улыбку на моих губах. Хочется петь, хоть природа и обделила меня вокальными данными, танцевать что-то невесомое и воздушное и делиться с окружающими переполняющей меня радостью. А еще хочется разгладить залегшую посередине Ванькиного лба складочку, что я и делаю, развернув все еще злящегося соседа к себе.
С громким щелчком закрывается входная дверь, но я не слышу шума, намертво приклеившись влюбленным взглядом к мужественным чертам некогда раздражавшего меня лица. Забываю дышать, когда сильные ладони ложатся мне на спину чуть ниже лопаток и провоцируют самый настоящий пожар. И, уж тем более, испытываю искреннюю благодарность к тактичной Агате Павловне, исчезающей в глубине квартиры, когда губы Филатова накрывают мои.
Потому что жадный собственнический поцелуй, которым меня награждают, доламывает хлипкие остатки хоть какой-то морали и вынуждает зарыться пальцами в темные волнистые волосы и теснее прижаться к каменному мускулистому телу. И я категорически отказываюсь страдать даже микроскопическими муками совести, предоставляя Ваньке возможность принять всю ответственность на себя. В конце концов, кто здесь мужчина?
Иван, к слову сказать, возложенные на него ожидания оправдывает полностью, утаскивая меня в спальню и подпирая выход массивным креслом, дабы избежать повторения неловкой ситуации.
И мы очень стараемся не шуметь, но с треском проваливаем эту затею, спасибо скрипящей пружинами кровати. Так что я глубоко выдыхаю и наивно надеюсь, что «Отчаянные домохозяйки» в гостиной кричат достаточно громко, чтобы заглушить нас с соседом.
А наутро мы снова просыпаем, благополучно игнорируя деликатный стук в дверь, и мне приходится носиться по комнате взбесившейся неуклюжей ланью.
Одной ногой я залезаю в узкие темно-синие джинсы, второй наступаю на чудом не треснувший телефон и воздаю короткую молитву пожалевшим меня Богам. Потому что третье бронестекло за последний месяц – это определенно перебор.
Отточенным движением я рисую стрелки на веке, только что побив поставленный Зориной рекорд, и собираю волосы в пучок, опасаясь, что из-за влажности буду выглядеть как нечесаный лохматый лев.
