Это только моя вина, что так вышло, — плакала тогда Анна на плече Андрея. Тот гладил ее по растрепанным локонам, по плечам и спине, пытаясь успокоить.
— Нет, моя милая, не твоя в том вина, — уговаривал он ее. — Порой не соединить то, что разбито, как ни прикладывай. И как ты можешь навредить в том, что уже давно было неладно? И потом — разве ж ты не добилась своего? Maman не писала своей рукой ко мне уже несколько лет, а тут записка…
Но он не скажет ей подробно, не желая огорчать еще больше, что было в том письме, которое ему написала мать.
В том послании Алевтина Афанасьевна в подробностях написала, насколько недостойную супругу Андрей выбрал себе в жены, насколько невоспитанную и без того лоска, что должен быть у истинной женщины их круга. Кроме этого, она просила, чтобы Андрей приложил усилия придержать свою супругу от некоторых дел, особенно если они касаются семьи Олениных.
«…Будущность Софи исключительно в моих руках, и никому не позволю вмешиваться в сие дело. Я видела все попытки вашей супруги вести сводничество в отношении monsieur Kuzakov, будто купчихи какой, но до поры позволяла ей это, полагая, что зайти далее положенных рамок для нее не должно.
А ныне вижу, как опасно безрассудна ваша супруга, как дурно воспитана она… Вы обязаны взять ее в руки ради всеобщего покоя и мира в семье», упирала Алевтина Афанасьевна, намекая на возможный путь, которым Андрей сможет заслужить ее благосклонность. «Добрый муж всегда должен учить свою жену, как неразумное дитя, коим я ныне вижу вашу супругу».
«Я люблю ее и принимаю таковой, каковой она является. Я люблю всю ее сущность, мадам, со всей ее неразумностью дитя и горячностью», написал тогда Андрей в ответ в короткой записке, полной вежливых сожалений, что мать приняла решение покинуть его дом. И только получив эту записку, Алевтина Афанасьевна приказала начать сборы.
— О Господи! Ну, почему я не смогла промолчать? Почему мне надобно было все это? — не унималась Анна и тут же отвечала сама. — Не могла смотреть на то, как она день за днем мучает тебя, мой милый… терзает твое сердце.
Ведь самое дорогое для меня — твой покой душевный, благодать и радость…
И приникала к нему с готовностью, когда Андрей горячо обнимал ее, тронутый ее очередным признанием.
— Ты позволишь ей уехать? — спросила Анна той же ночью, когда лежала в его объятиях не в силах уснуть, невзирая на усталость в теле.
— Позволю, — ответил Андрей. — Так будет лучше, моя милая, поверь мне. Я уже не младенец, не отрок неоперившийся.
