Или неприятие belle-fille совсем затмило ясность ее рассудка? Или она не понимает, что на фоне всех этих шепотков Борис должен будет потребовать объяснений не только у жены, но и у того, чье имя шло вровень в тех слухах? Что знала вообще мать о том офицере?
— … подумай, чьей крови Тата! — не унималась Алевтина Афанасьевна, и тут Андрей не сумел более сдержаться, прервал ее.
— Madam, ca suffit!
[676]— и добавил после короткой паузы. — Довольно, прошу вас. Не стоит более продолжать. Я вас прошу… как вы меня просили когда-то.
Я знаю, вы не питаете особого расположения к Надин, но обвинять огульно…
— Огульно? — едко переспросила Алевтина Афанасьевна. — Смею ли я бросать тень на невинность? Не смею! А вот обвинить по заслугам — в полной мере могу! Ваша жена, Борис, и ваша bru, Андрей, сей чистый образчик совершенства и невинности, позволила себе немыслимое для супруги — amourette
[677]! Свидетельство чего — сей кушак. Борис, mon cher ami, ныне вы видите, что я была права во всех своих словах, что говорила вам? Неужто и ныне вы не поступите, как должно поступить в таком случае?
— Это мой кушак! — если бы Андрей перевернул стол, сбрасывая на пол фарфор и серебро, то, наверное, тогда сидящие за столом были бы удивлены менее чем после того, как прозвучала эта фраза.
— Это мой кушак… верно, по ошибке в будуаре оказался.
— Ошибкой, Андрей Павлович, можно назвать то, что вы делаете ныне. Опомнитесь! Вспомните, о чем мы говорили той осенью, — холодно произнесла мать, поджимая губы.
Ее взгляд мог бы проткнуть его насквозь, таким сверлящим он был в тот момент. Но он смело встретил его, не отвел собственный взгляд в сторону.
— Это мой кушак, мадам, — и глаза Алевтины Афанасьевны подернулись странной дымкой, а уголки губ дернулись, словно от боли. Это был единственный момент, когда Андрей, уверенный в невиновности Надин, едва не сдался и не признался во лжи.
— C’est vrai, Nadin?
[678]— голос Бориса был отстраненно вежлив, даже равнодушен.
И ему действительно было все равно, ужаснулся Андрей, переведя взгляд на брата."
"— Я могу ответить вам за вашу жену, — вдруг резко поднялась из-за стола мать, отодвинув от себя тарелку, что приборы звякнули жалостливо. — Могли ли вы подумать, mon cher, что в вашем доме появится змея, что может ужалить так больно? Родной крови! Я видела их сама, mon cher, корите меня за мое молчание…. Давеча осенью. А еще в год рождения этого ребенка, в тот же месяц.
