— Прости еще за то, что так сложилось с Олениным, — глухо проговорил Петр. — Я не должен был говорить тебе. Я не хотел того…
— То воля Андрея Павловича и только. И моя вина, — она отвернулась к окну, не желая показывать брату, насколько глубока рана в ее сердце, насколько больно ей даже думать о том, что происходит где-то в данную минуту. Когда-то она писала, что будет счастлива, если даже он отыщет свое счастье в другой. Ныне же понимала, что лгала самой себе. По крайней мере, сейчас она не была готова думать о том, что он с кем-то без ревности и злости, пожирающей изнутри ледяным огнем.
— Есть ли возможность все исправить? — тихо спросил Петр. — Быть может, я скажу нечто обидное для тебя, нечто непристойное, но порой мужчины… они так поступают не из сердечного влечения, из иных причин. Обида, ревность, желание позабыть, месть… их много. Сердцем же…
— Оставь! — Анна резко качнула головой, показывая, что не желает его слушать. — Оставь, прошу тебя! Не ныне. Не хочу! — а потом повернулась к нему, уже спокойная, собранная, готовая к иному разговору.
Предстояло обсудить, как расплачиваться по письмам и векселям, узнать каковы проценты за минувшее время.
— В мезонине полно сундуков со всяким скарбом. Ни французы, ни поляки не добрались туда. Быть может, что ценное есть там, — предположила Анна и кивнула на короткое распоряжение брата: «Погляди тогда!». Петр же напомнил, что в тайнике отца остались некоторые облигации и ассигнации, но малое число. И взять из них он бы желал только малую часть — предстояли еще расходы по восстановление местных земель.
Да и отец Иоанн всякий раз напоминал Петру, что надобно бы возместить церковные потери, что случились при грабеже недавнем, а восстановление утвари и облачений — дело не из дешевых. Разумеется, из епархии пришел ответ на прошение, что деньги будут выделены, но их было недостаточно, остальное покрытие должен был сделать сам приход.
— Анна, выслушай меня, — вдруг сказал Петр, уже когда собирались спускаться вниз, в малую столовую, к чайной трапезе.
Взял ее ладони в свои руки, заглянул в глаза, и она поняла, что он снова заведет речь о чем-то неприятном для нее. — Я не могу продать дом на Маросейке, ma chere, без одного действа, что непременно затронет твою будущность, твое положение. Коли помнишь, к нам приезжали нынешним летом в имение и управитель, и поверенные с обеих сторон. Был составлен брачный договор…
И она поняла тут же, что желал сказать брат.
