О Господи, как же Анне хотелось, чтобы время повернулось вспять! Вернуться снова в те дни, когда не было ни тревог, ни забот, ни страхов. Единственное беспокойство было по поводу выбора платья и аксессуаров на вечер и только. Беззаботность, легкость бытия… защищенность от тревог и напастей… Самые худшие дни в ее жизни ныне!
Анна тихо шла по темным комнатам, обходя чернеющие силуэты мебели, не чувствуя холода, медленно пробирающегося через тонкую ткань и вызывающую легкий озноб в теле. Даже кашемировая шаль, наброшенная на плечи, не спасала от сквозняка и прохлады осенней ночи, наполнившей плохо отопленный дом.
Потом Анна спустилась медленно по лестнице, едва касаясь пальцами холодного мрамора перил, прошла через темный вестибюль, испугавшись в первый миг храпа швейцара, что доносился из каморки под лестницей, направилась через анфиладу комнат к оранжерее. Вдохнуть снова аромат тех цветов, коснуться пальцами их дивных лепестков…
А затем замерла на месте, когда вдруг заметила, что одна из комнат освещена скудным светом от догорающих поленьев в камине, увидела Лозинского в рубахе и небрежно наброшенном на плечи мундире, что сидел в кресле перед огнем, опустив голову в ладони.
Он будто почувствовал ее присутствие — вдруг поднял голову и взглянул прямо на нее, стоящую посередине комнаты. Белый силуэт сорочки, толстая коса через плечо, широко распахнутые глаза. Дивное видение, шагнувшее сюда прямиком из его мыслей.
Анна не отступила, когда он поднялся с кресла, уронив с плеч мундир, и шагнул к ней.
Только смотрела на него, подняв голову, заглядывая в его глаза, казавшиеся черными в скудном свете камина. «Бойся черного ока», говорила Пантелеевна постоянно, «худой глаз только худо и несет!». Вспомнились вдруг Анне эти слова, когда она встретила взгляд Влодзимира.
— Аннеля, — прошептал он, а потом что-то заговорил на польском языке, обхватив ладонями ее лицо, глядя в ее широко распахнутые глаза. — Аннеля…
В его присутствии, от ощущения силы, что шло от него, страх вдруг исчез, сменяясь каким-то неясным беспокойством и предчувствием чего-то неотвратимого.
Она нахмурилась, и он вдруг коснулся губами этих тонких полосок, пересекших ее лоб. А потом стал целовать ее лицо — лоб, нос, щеки — тихо приговаривая при том:
— Аннеля… m'amour… Ты спасла меня… разве не чудо? Разве не знак это, m'amour? vous aimez … vous aimez … vous aimez moi…
[369]
Анна же стояла, не шевелясь, даже дышать, казалось, перестала.
