Мы подружились, собирались работать вместе… – Алессия умолкает, вновь переживая те дни или гадая, что стало с подругой. – Они забрали у нас все. В задней части грузовика поставили ведро… Ну, ты понимаешь.
– Чудовищно.
– Да, там жутко пахло. – Она передергивает плечами. – И у нас была бутылка воды. У каждой.
Лицо Алессии бледнеет – совсем как в нашу первую встречу.
– Успокойся. Я здесь. Я с тобой. Я хочу все узнать.
– Правда? – Она смотрит на меня пустым взглядом.
– Да. Если, конечно, ты сама хочешь мне рассказать.
Почему я хочу знать?
Потому что люблю ее.
Потому что она стала такой, как сейчас, пережив подобные обстоятельства.
– Ехали три или четыре дня, – глубоко вздохнув, продолжает Алессия. – Точно не знаю. Мы остановились, когда грузовик подъехал к… переправе? Кажется, это так называется. Там перевозят машины и грузовики. Нам дали хлеб. И черные пакеты – надеть на голову.
– Что?
– Это как-то связано с иммиграцией. Они измеряют… э-э… dioksidin e karbonit?
– Оксид углерода?
– Да, точно.
– В кабине, что ли?
Она пожимает плечами.
– Точно не знаю, но если его слишком много, то становится ясно, что в грузовике люди. В общем, его каким-то образом измеряют. Мы въехали на переправу. Там было шумно. Очень шумно. Работали двигатели. Шумели другие грузовики. Мы сидели в темноте. С пакетами на голове. А потом наш двигатель смолк, и мы слышали только скрежет металла и скрип шин. Море волновалось. Очень сильно волновалось. Мы все лежали. – Ее пальцы принялись поглаживать золотой крестик.
– Дышать было трудно. Я думала, что умру.
– Неудивительно, что ты не любишь темноту, – хрипло произношу я.
– Одну из девушек стошнило. Этот запах…
– Алессия…
– Пока мы ели хлеб, еще до въезда на переправу, я услышала, как Данте сказал на английском, будто нам предстоит зарабатывать деньги, лежа на спине. Он не знал, что я понимаю. Так мне стало ясно, что нас ждет.
Меня охватывает жгучая ярость. Жаль, что я не убил ублюдка, как предлагал Дженкинс.
Алессия опускает голову, и я нежно поднимаю ее за подбородок.
– Сочувствую.
Я вижу в глазах Алессии не печаль и не сожалению, а злость.
– Слухи ходили и раньше. Пропадали девушки из нашего города и из соседних деревень. Даже из Косова. Я помнила об этом, когда садилась в автобус, но надеялась на лучшее.
Она сглатывает, и злость в ее взгляде сменяется болью. Она чувствует себя обманутой.
– Алессия, ты не виновата, и твоя мать тоже не виновата.
– Я рассказала девушкам о словах Данте.
