— Сделай со мной то, что делаешь с другими! — взмолился он. — Я видел. Когда ты касаешься их душ. Обволакиваешь их. Сливаешься с ними. И тогда они согласны ради тебя на всё. Ты сделаешь так со мной, да?
Но Мэри покачала головой.
— Я не могу так поступить с тобой, Милос. Ты должен сам сделать выбор. Решение принести себя в жертву должно идти от сердца, и только ты один сможешь принять это решение.
— Но я этого так хочу, — прошептал Милос. Слёзы катились по его щекам. — Стать с тобой одной душой хотя бы на миг.
..
Мэри избегала смотреть ему в глаза.
— Я не хочу принуждать тебя. Я прошу тебя сделать это.
Милос закусил нижнюю губу, отёр слёзы тыльной стороной ладони. Ему стало стыдно, что он выставил свои чувства напоказ перед всеми.
— Ладно, хорошо, — сказал он. — Пусть карты решат.
Он подошёл к старинному бюро — щедрому подарку Спидо.
Перемешать, сдать три, раз, два, три.
Он выложил три карты, собрался с духом и взял ту, что справа. Секунду он подержал её рубашкой вверх, потом перевернул и, увидев картинку, засмеялся.
Это не был валет червей или пропавший валет пик. Это был король червей. Тот самый, что пронзает свою голову мечом[50]. Король-самоубийца.
Милос повернулся к Мэри.
— Ты любишь меня? — спросил он.
Мэри поколебалась, затем сказала:
— Я буду вспоминать о тебе с такой теплотой, которой никогда не испытывала ни к кому другому.
Милос вздохнул — он понял, что чувства сильнее «теплоты» ему от Мэри не добиться."
"Глаза всех окружающих были устремлены на него. Алли трясла головой и мычала, пытаясь что-то сказать ему.
Милос уронил карты — те рассыпались по земле. Они ему больше не нужны. Он опустился на колени около одноглазого валета, загасившего Хомяка. Милос сознавал, что совершил в этом мире много непростительных деяний. Он понимал, что если бы ушёл в свет, как все, то ему пришлось бы предстать перед самым грозным судилищем. Он не знал, каковы были бы для него последствия, но всё равно боялся их. Все свои чёрные дела он совершал ради того, чтобы стать достойным Мэри.
Теперь ему приходилось смириться с тем фактом, что никакие из его поступков не прибавили и никогда не прибавят ему ценности в её глазах. Даже тот, что ему предстояло совершить. Но этот последний подвиг мог сблизить их так, как никогда и ничто не сближало раньше. Наверно, с этим можно жить, подумал он, и тут же вспомнил, что жить-то ему не придётся.
— Я приношу себя в жертву тебе, Мэри. Я делаю это по своей собственной воле, без принуждения.
