— Если ты хочешь выбраться отсюда, то должен доверять мне и делать, как я скажу.
— А... ага. Ну да. Конечно. Доверять.
Ясное дело, ей пока не удалось убедить его в реальности происходящего. В том-то и проблема. Если он усомнится в ней хоть на миг, весь план полетит вверх тормашками.
— Слушай меня, — сказала Алли самым своим строгим тоном. — Если ты не будешь делать по-моему, то пойдёшь под суд, причём как совершеннолетний, а в тюрьме для взрослых ты долго не протянешь.
Парень съёжился.
— О-кей, — сказал он. — Что я должен делать?
— Сегодня вечером ты поранишься.
Не так чтобы уж очень сильно, но достаточно, чтобы тебя забрали в лазарет.
— А лазарет здесь тоже под охраной, — сказал Сет."
"— Без разницы, — ответила Алли. — Я не охраны опасаюсь, действия этих парней легко просчитать. Но если другие заключённые узнают, что происходит что-то эдакое, то бог знает, что может случиться.
— О-кей... О-кей. А... как я вас узнаю? Ну, то есть, раз вы можете быть кем угодно, как я узнаю, кто вы?
Хороший вопрос.
— По паролю! — придумала Алли. — Я назову пароль, и тогда ты узнаешь.
— Ага. Пароль. Какой?
Алли на секунду задумалась. Надо бы что-то такое, чтобы никто этого не сказал случайно...
— Хайтауэр, — сказала она, и её пробрала дрожь — до того зловеще прозвучало это имя в живом мире.
— Хайтауэр, — повторил Сет. — Высокая башня.
— Теперь я разбужу твоего адвоката и уйду. Но ты должен действовать так, будто ничего не случилось, как будто она только что вошла в комнату, а ты сидишь и ждёшь, когда же она что-то скажет.
Справишься?
— Эй, я же не идиот какой-то, — обиделся Сет. — Я даже ходил в драмкружок до того, как бросил школу.
— Отлично, — сказала Алли. — Тогда увидимся вечером.
Она приготовилась разбудить свою хозяйку, но за секунду до этого Сет сказал:
— Так кто же вы?
Алли хотела было сказать, что это неважно, но знаете что? Вообще-то это важно, это очень даже важно. Ей не нужна слава на весь мир, но пусть этот парень знает, кто ему помогает.
— Моё имя Александра Джонсон, — сказала она и добавила: — Я нездешняя.
* * *Алли и сама не знала, почему это так для неё важно. Наверно, это было как-то связано с чувством беспомощности, которые она испытала, будучи привязанной к паровозу. Несправедливое лишение свободы задевало в ней глубинную, болезненную струну, особенно когда она знала, что ей вполне по силам предотвратить эту несправедливость. Для неё этот панк стал олицетворением каждого из Мэриных детей — детей, лишённых права двигаться дальше.
