Это я им должна, мне внушали эту мысль долгие годы.
– Мало ли что они внушали. – Фрося поёрзала на неудобном диване. Окинула взглядом комнату с новыми обоями, которые совершенно не спасали положения. И без всякого перехода, спросила: – Кто тебе помог?
– Друг. – Лана подумала о Шохине, и про себя удивилась, и даже решила исправиться: – Наверное, друг. Если честно, мы не слишком хорошо знакомы.
– Вы не слишком хорошо с ним знакомы, но он помог тебе украсть ребёнка. Занятно. Видимо, ему к такому не привыкать.
– Не говори так. Просто я знала, что он может помочь, и попросила. А он не отказал. У него самого дети, он меня понял.
– У этого понятливого жена есть?
– Есть.
– Что ж, я и не надеялась.
Лана рассмеялась. Предложила:
– Давай ужинать? Я приготовила макароны с соусом. Вроде, получилось неплохо.
– Мне уже страшно.
– Не придумывай. Раньше я готовила. Редко, но первый муж не имел привычки критиковать мою еду. Я даже кашу Соне варила, когда она была совсем маленькой.
– С ума сойти. Думаю, тебе светит карьера шеф-повара.
– Что ты вредная такая?
– От беспокойства, – посетовала Фрося. – У меня душа болит. И сердце. За тебя, между прочим.
– Я знаю. Пойдем? Соня уснула.
Лана прошла на кухню, а Фрося задержалась на диване, разглядывала непритязательный пейзаж на стене, давнюю работу матери Ланы. Но сказала совсем о другом:
– А я решила, что ты к отцу Сони обратилась за помощью."
"Лана снова заглянула в гостиную, на подругу взглянула с намёком.
И повторила приглашение:
– Пойдём ужинать.
Дала понять, что отвечать на подобные провокационные вопросы не собирается.
Странное было ощущение. Иван плохо спал ночью, и утром поднялся ни свет, ни заря. Всё думал о бывшей жене, об их недавнем ночном разговоре, и о том, какой он увидел Лану. Она была незнакомой и непривычной для него. Хотя, если признаться честно, по крайней мере, самому себе, то все последние годы, он себе представлял её именно такой.
Холодной, расчётливой, и даже называл стервой, прочитав очередное интервью её мужа или увидев фотографии бывшей жены в разделе светской хроники. Она казалась ему чужой, и он давно с этим смирился, а если и начинал злиться, то понимал, что злится на чужого, непонятного ему человека. А это было глупо и непродуктивно, раз она не могла об этом знать, и легче было отбросить эти мысли, а то и посмеяться над собой. Это, кстати, помогало.
