Если такая травма обнаруживалась, то автоматически запускался алгоритм действий, направленных на исключение, в первую очередь, убийства, а во вторую — получения травмы при самостоятельном падении пострадавшего. Если первый вопрос решался отрицательно, а второй — положительно, то составлялся формальный материал проверки, который быстро отправлялся в архив. Мой начальник, конечно, знал все эти нюансы и всегда этими ситуациями пользовался. Происходило это так. Если на вскрытии обнаруживалась травма, явившаяся причиной смерти, лаборантка набирала номер начальника ОВД, прислоняла трубку к уху моего босса (перчатки он не снимал и сам трубку взять не мог), и начинался примерно такой диалог:
Мой начальник (МН): «Здравствуйте, Иван Иванович!»
Начальник ОВД (НОВД): «Здравствуй, Петр Петрович.
Чего звонишь, что случилось?»
МН: «Да так, думаю, позвоню, узнаю, как дела, как криминогенная обстановка в городе?»
НОВД: «Испортить, что ли, ее хочешь?»"
"До этого вопроса мой начальник разговаривал самым предупредительным и ласковым голосом, но теперь тон его менялся на огорченно-озабоченный.
МН: «Как знать, как знать… Тут такой товарищ есть — (он называл ФИО трупа и место, из которого его доставили). — Так вот, у него сюрприз для вас. Черепно-мозговая травма», — следовал тяжелый вздох.
НОВД: «Открытая или закрытая?»
Я никогда не понимал, зачем все сотрудники задают такой вопрос, — для них характер черепно-мозговой травмы вообще не имеет значения.
МН: «Категорически закрытая».
НОВД: «При падении мог?»
И тут было два варианта ответа: если имело место стопроцентное убийство, то так и говорилось, без обиняков. Если же вид повреждений, их характер и локализация допускали возможность получить травму при самостоятельном падении из положения стоя, то игра продолжалась.
МН: «Ну, как сказать… Вряд ли, не похоже… Очень сомнительно».
НОВД: «Но не исключается?» — с огромной надеждой в голосе.
МН: «Ну-у-у, при определенных обстоятельствах, может быть».
НОВД: «Понял, сейчас тебе перезвонят».
После этого перезванивал или начальник криминальной милиции, или начальник уголовного розыска, и вопросы повторялись в такой же последовательности. Особенно интересно было слушать эти разговоры, когда травма как секционная находка встречалась дважды или трижды в день».
«Но ведь это как-то неправильно», — заметил я.
