И опять не перекрыть.
— А дальше было бы новое дело. Еще и еще. Ты бы не остановился. Такие, как ты не умеют останавливаться. У тебя же совсем берегов нет. И не было никогда.
Глаза у нее как фонари.
Нет, блять. Гребаные пули.
— Ты же после первого срока в офис ворвался. С оружием. Тоже свое возвращал. Справедливость восстанавливал, — припечатывает и с горечью выпаливает: — Ну просто герой. Освободился. Сразу на дело.
Берет стакан. И еще не пригубив, морщится. Делает пару глотков. Отставляет. Смотрит мимо меня.
— Дура я была, — усмехается.
— Идиотка. Верила, что ты поменяешься. Бросишь все это дерьмо. А ты…
Дергается. Взглядом полосует.
— Да какая разница, — отмахивается.
Сильнее на стул откидывается. Голову запрокидывает. Будто потолок изучает.
А я вижу.
Как ее ресницы дрожат. Как пальцы судорогой сводит.
— Не понимаю, — бормочет. — Правда. Зачем ты вернулся? После всего. Скажи, как у тебя совести хватает? Нормально тебе это все? А?
Резко поворачивается. Снова прямо смотрит.
— Думаешь, ты такое великое счастье? — ее подбородок болезненно дергается.
— Ты порадовать меня решил?
Молчу.
— Ты сделал достаточно, — тихо говорит она. — Правда. Мне хватит. До конца дней хватит.
— Я тебя любил.
Замирает. На пару секунд. А потом отворачивается, ладонями по плечам ведет, рефлекторно платье подтягивая.
— Любил, — повторяет глухо, содрогается. — Так мне твоя любовь аукнулась, что мало не было.
Голос ее режет. По живому. Тихий, надтреснутый.
Но блядь, дело уже даже не в голосе. А в том, чем он пронизан насквозь.
И жесты ее, и глаза. И все, сука. Пиздец.
Тут меня и срывает.
Сигарету в кулаке давлю. Отбрасываю. Встаю, отталкивая стул. Шагаю к ней. Вниз. Опускаюсь. Бедра ее обнимаю. Ноги сжимаю.
Не отталкивает. Но смотрит так, что тяжело не отпустить.
— Скажи, — говорю. — Все сделаю.
— Все? — точно эхом.
— Говори.
Крепче сжимаю.
Взгляд ее держу.
— Что мне сделать, Катя? — спрашиваю прямо.
Зеленые глаза как в тумане. Губы приоткрыты. Дыхание сбитое напрочь. Чуть ведет головой.
Волосы падают вперед, обдавая ее ароматом.
— Пожалей меня, а? — роняет она.
Прикрывает глаза. На миг.
А потом точно насквозь прошивает.
— Пожалей меня. Уйди, а? И больше не появляйся.
Выстрел.
В лоб.
Но мне уже похуй.
Когда она такая.
Я сам будто мертвый.
И блядь, это ебануться просто, но живой я тоже только рядом с ней. Даже такой. Отстраненной. Чужой. Но… моей. Родной. До кончиков пальцев. Ресниц. До каждой гребаной клетки.
Так что некуда мне идти, Катя.
