Просто какая-то эпидемия пропаж! – ответила ведьма с досадой.
Она подошла к чердачному окну и толкнула его, открыв от себя. Здесь наверху строительная сетка уже не оплетала дом. В открытое окно сразу вкатилась луна.
Быстро проносящиеся фиолетовые облака пытались спрятать ее, но луна с легкостью прорывала их кисейные доспехи.
Улита прищурилась на луну. Казалось, луна и Улита подозрительно наблюдают друг за другом, как две соперницы. Наконец ведьма захлопнула окно.
– Найди Даф! У меня какое-то скверное предчувствие! – отрывисто приказала она Мефодию.
– Предчувствие? Какое?
– Ночь пахнет кровью! Больше я тебе ничего не скажу.
Улита толкнула ногой расколовшуюся дверь и вышла. Меф немного покрутился в комнате Даф и, обнаружив, что никакой записки, даже самой короткой, нет, отправился искать ее. Он мысленно окликал Даф и пытался проникнуть в ее мысли. И то и другое безуспешно.
Меф метался. Он искал Даф везде: на улицах, в переулках, там, где метро выплевывало людей, и там, где оно их глотало, все было тщетно: она пропала, растворилась, исчезла.
Даже Депресняк, на чутье, которого Меф надеялся, не мог отыскать хозяйку.
Растерянный недоумевающий Меф вернулся к себе. В комнате он подошел к окну, и некоторое время простоял, бездумно постукивая костяшками пальцев по подоконнику.
– Даф! Где ты, Даф? – сказал он тихо.
Затем, не раздеваясь, упал на кровать и куда-то провалился. Ему снилось что-то смутное, скользкое и неприятное.
***
Примерно через час Меф был разбужен стуком.
Стук был негромкий, пакостный и какой-то липкий.
– Ну кто еще? Открыто! – крикнул Меф сердито.
В дверь просунулась мятая мордочка Тухломона, казавшаяся серой в предрассветном сумраке.
– Мо-о-ожно? – пропел он сладко.
– Можно. Повернуться и ушлепать отсюда на все четыре стороны, – ответил Меф.
– Все шутим? Сейчас не до шуток будет!.. Горе, горе-то какое! – заохал Тухломон.
– Какое еще горе? – спросил Мефодий.
Не отвечая, комиссионер начал кукситься.
Его личико торопливо смялось и приняло крайне удрученное, с похоронным оттенком выражение. По рыхлой щеке скатилась пластилиновая слеза. Дождавшись, пока она докатится до подбородка, а затем покатится обратно, в глаз, увы, комиссионеры плакали именно таким образом! – Мефодий с большой меткостью запустил в Тухломона ботинком.
Комиссионер поднял ботинок, подышал на него, обтер рукой и, звучно чмокнув в подошву, с поклоном вернул.
