А Максим Грек принялся обвинять меня. Мол, езжу по богомольям, а вдовы и сироты терпят нужду и страдания. Скажите, князья, разве то справедливо? Разве я не беспокоюсь о народе пуще других?
И Крылов, и Савельев ответили:
– То несправедливо. Никто так не радел о людях русских допреж тебя.
– А Максим Грек обвинял. Я же молча слушал его, хотя внутри все кипело. Но, уважая его годы, я сдержался, выслушал до конца. Когда же уходил, он в бессильной злобе крикнул: «Погибнет сын царский, не вернется на Москву!» Сильно было желание как следует тряхнуть старца, дабы думал, что молвит, но и тут я сдержался.
Ушел. Поход продолжился, мы побывали везде, где намечали. Собрались в обратный путь, а у меня в ушах слова Грека о сыне. Поручил боярам Захарьиным-Юрьевым, родственникам Анастасии, неотлучно находиться рядом с царевичем."
"Иван взял паузу, видимо, неудобно было сидеть в кресле. Оперся о посох, встал, прошелся тяжелым шагом по небольшой палате. Савельев подумал: «А ведь государю всего двадцать три года».
Царь продолжил:
– Страшное случилось под вечер, когда на Шексне судно сделало остановку перед последним переходом. Берег был обрывистый, струг причалить не мог, встал близко от берега. Поставили сходни. Первыми на сушу вышли стражники особой стражи, потом я с царицей, за нами шла нянька с царевичем на руках, который… – царь проглотил ком, – плакал во сне. Няньку поддерживали бояре, Данила Романович и Василий Михайлович. Дошли до середины, и тут сходни поехали вперед, покуда не рухнули в воду вместе со всеми, кто на них был.
У берега неглубоко, мне и до пояса не доходило. Я и не подумал тогда, что Дмитрия не удержали. Но как обухом по голове ударил крик страшный няньки: «Царевич в воде!» Я тут же бросился к ней, нырнул, за мной – другие. Один из бояр вытащил Дмитрия. Я схватил его из рук боярина и вынес на берег. Подбежал лекарь, но… сын уже не дышал. Дмитрий умер у меня на руках.
Иван Васильевич замолчал, походил по палате, стуча посохом о каменный пол, сел наконец в кресло.
Тяжело вздохнул какой уж раз:
– Анастасия в истерике билась, я обнял ее, а потом словно окаменел. Смотрел на сына и молчал. Мысли ушли куда-то. Только в ушах слова Максима Грека «погибнет царский сын, не вернется на Москву». И только тогда понял, что то были пророческие слова. Однако вскоре выяснилось, что пророчество Грека имело и основу. Старший стражник доложил, что веревки, державшие сходки, перерезаны. А отвечал за них стражник Бородатый Кузьма.
