Где-то далеко-далеко бабахнуло. Судя по звуку, до места взрыва были километры и километры, но Лехе показалось, что он даже из подвала расслышал, как там все развалилось в хлам.
Чертовски убедительный боеприпас прилетел кому-то на голову.
— А-апчхи!
— Ты в порядке, шеф? — спросил Леха. И тоже чихнул.
— Да. А ты?
— Тоже. Надо выбираться отсюда, пока мы... Апчхи!
— Согласен... Апчхи!
Леха осторожно высунулся наружу.
Наверху было не лучше, чем в подвале — жарко, пыльно, душно, кругом разруха без признаков жизни, — но хотя бы светло.
Вдоль улицы стояли брошенные дома в два-три этажа. Без единого целого окна, с выбитыми дверьми и разграбленные подчистую. На тех, что повыше, виднелись пробоины от снарядов малокалиберной артиллерии. Кое-где попадания разворотили чердаки, там кровля торчала рваными клочьями, обнажая стропила, или ее вовсе снесло. Местами стены покрывала густая копоть, и опытный человек сказал бы наверное, где это следы близкого дизельного выхлопа, а где — интенсивной стрельбы.
Раньше здесь был жилой район, плотно застроенный, условно говоря, таунхаусами.
Архитектура без малейшего намека на страну пребывания, да чего там, даже на континент.
Просто окраина неизвестного города после неизвестной войны. А вот и ее неизвестные солдаты.
Слева от окна присел на корточки Майк, проводник и телохранитель; справа в той же позе устроился его напарник Гейб. Один левша, другой правша, стволы в разные стороны, удобно держать улицу под контролем. Оба меланхолично жевали какую-то дрянь, которую все местные жуют, когда не пьют и не курят.
Глядя на проводников, можно было вообразить черт знает что. Типичные афроамериканцы: круглые лица, большие глаза, широкие ноздри, пухлые губы. Джинсы, футболки, кроссовки, автоматы... Городские партизаны. Но где этот город? Куда меня занесла нелегкая? В предместья какого-нибудь Детройта на другой день после американского бунта за права человека, бессмысленные и беспощадные?!
Черта с два, неудачник, ты в Абудже.
А черные парни — йоруба. Народ такой.
Выглянув чуть дальше, Леха с облегчением заметил живого и здорового Смита, и почти без промедления — Килроя.
Смит, как ни в чем не бывало, стоял на углу, до которого они не дошли, и смотрел в бинокль куда-то между домами."
"Килрой был нарисован на стене дырявой и закопченной двухэтажки, скорее даже процарапан кирпичом по грязной штукатурке. Смит частично закрывал его локтем. Леха прищурился, напрягая зрение: ну да, настоящий Килрой, и снизу что-то написано.
