Каждый отличается чем-то от братьев, все равно оставаясь незаменимой частью этого круга, на первый взгляд показавшегося мне заурядным. Все беры такие, и только мои оказались совершенно другими.
Мои беры, только мои…
Берд не ждал, нежно касаясь моих губ, медленно, неторопливо пробуя языком каждую клеточку кожи. Уголки губ, щеки, виски. Он собирал даже крупицы пота, словно запоминая мой вкус, говоря о том, что ему все это нравится.
— Ласочка, — прошептал, устаиваясь между раздвинутых ног и позволяя обхватить себя ими за бедра, смыкая пятки на мужской пояснице.
— Я рад, что ты наконец-то стала ласковой.
Ласковой… Ласковой…
«Когда же ты станешь ласковой», — повторил фантомный голос у меня в голове, напоминая про тот реалистичный сон, приснившийся мне в первое утро в этой постели.
«Станешь ласковой», — эхом повторилось еще, дав мне узнать этот голос, услышать в нем неизменные рычащие нотки, легкий излом губ в улыбке и жар мужских ладоней.
— Это был ты… — широко распахнув глаза, уставилась на бера, который вовсе не испытывал стыда за свой поступок и коротким толчком выбил рой разгневанных мыслей из моей головы.
Качая тазом совершенно в другом ритме, что мне сегодня удалось узнать, Берд неторопливо жал на меха, раздувая пламя медленными, но мощными толчками. Он не торопился украсть момент, не спешил, спустившись к ключицам и изучая их губами. Позволял царапать собственную спину, слушая мой сдавленный хрип.
Это был он. Это не сон.
В памяти начали всплывать моменты из того утра, подбрасывая детали и подтверждая реальность.
Темные волосы, аромат терновника и блеск серых глаз, видевшихся мне из-под дрожащих ресниц.
Жесткие пальцы резко сомкнулись на задней стороне шеи, приподнимая мою голову в воздух, позволяя беру за секунду оказаться в тесной близости с моим ртом. Он смотрел в упор, двоясь от такой близости, и продолжая двигаться, не сбиваясь с ритма.
Это гипнотизировало. Подавляло всякое сопротивление, которое медведица, учуявшее неладное, растоптала мощными лапами, уничтожая дурь у меня в голове.
— Я медведь, — прошептал, толкаясь в меня с непреодолимой чувственностью. — Не мог отказаться от меда. Но я воспитанный медведь, и я спросил разрешения.
— Нахал.
Губы дрогнули в улыбке, напоминая те тягучие слова, произнесенные бером под утренний туман снов. Как он шептал мне о медовости вкуса и признавался в том, что всю жизнь бы провел так."
"— Я твой.
