Мы несколько минут кричали друг на друга, прежде чем каждый из нас сумел объяснить, что он хочет сказать. Бернар – что я ему звонила в ночь с пятницы на субботу и то ли говорила издалека, то ли плохо работал телефон, но уже тогда он ничего не мог понять из моих слов и у него создалось впечатление, что я не в себе, тем более что я неожиданно бросила трубку. Я в свою очередь с каким–то остервенением повторяла, что не звонила ему ни днем, ни ночью, вообще не звонила. Потом я спросила:
– А ты уверен, что это была я?
– Что?! Конечно, ты.
Правда, я плохо тебя слышал, в трубке что–то чертовски трещало, но это могла быть только ты.
– Это была не я.
– Боже мой, в таком случае ты была пьяна! Скажи, что происходит? Где ты?
– Я тебе говорю, это была не я!
– Даже то немногое, что ты мне сказала, не мог знать никто, кроме тебя, не делай из меня…
– О чем я говорила?
– О Цюрихе! Короче, это была ты."
"Я снова заплакала. Я плакала так же, как вчера вечером, когда вернулась в свой номер: слезы текли из моих глаз сами по себе, независимо от моей воли, словно мне не принадлежали.
Это он, Бернар Тор, помог мне четыре года назад – навел справки, одолжил денег на операцию и на клинику. А ведь в то время он был для меня просто товарищем и я о нем вспоминала, лишь когда видела его. Он один знал о моей поездке в Цюрих. Я колебалась почти четыре месяца из какого–то фанфаронства, из глупости, лгала себе и тому, кого люблю, в душе прекрасно сознавая, что у меня не хватит мужества сохранить ребенка.
В общем, все кончилось так ужасно, что хуже быть не может. Думаю, что даже доктор, делавший мне операцию, презирал меня.
– Дани? Дани! Ты слышишь меня? Я ответила, что слышу.
– Ты плачешь? Я ответила, что плачу.
– Дани, где ты?
– Я тебе потом все объясню. Мне нужно знать, где останавливается Каравей, когда бывает в Женеве?
– Ты же ночью уже спрашивала у меня номер их телефона. Ты до сих пор не узнала его? Да скажи сначала…
– Я тебе повторяю, это звонила не я! Ты уверен, что я?
– Боже мой, это ужасно! Ведь ты сама должна знать! Все время я слышала один и тот же ответ.
Все время. Я сама должна знать, была ли у меня забинтована рука, хотя она не была забинтована. Я сама должна знать, ночевала ли я в гостинице, в которой никогда не бывала. Я сама должна знать, звонила ли я, чтобы узнать номер телефона того, у кого я как раз в тот момент находилась. И все говорили искренне. Значит, я спятила.
Проклятые слезы все лились из моих глаз.
