Проспер открыл своим ключом шкаф № 67, повесил туда пальто, шарф, фуражку, потом надел другие ботинки, так как на работе предпочитал носить более удобную обувь — штиблеты с резинкой. Затем облекся в белую куртку.
Прошло еще несколько минут… В половине седьмого подвалы оживали…
Наверху все спали, кроме ночного швейцара, который сидел в пустынном холле, ожидая своего сменщика.
Из кофеварки раздался свисток. Проспер Донж налил чашку кофе и понес ее наверх по лестнице, похожей на те таинственные лестницы, которые устроены за кулисами театров и приводят в самые неожиданные места.
Толкнув узкую дверь, он очутился в холле, около гардеробной; никто бы не заметил этой двери, скрытой большим зеркалом.
— Кофе! — возвестил он, поставив чашку на барьер гардероба. — Как дела?
— Помаленьку, — буркнул подошедший швейцар.
Проспер Донж спустился в подвал. Пришли три его помощницы — «три толстухи», как их называли. Все три — простолюдинки, ширококостные, уродливые; одна совсем старая и злая. Они уже принялись за работу и шумно полоскали в мойке чашки и блюдца.
А Проспер Донж, как и каждый день, выстраивал по росту серебряные кофейники — на одну чашку, на две чашки, на три чашки, а за ними шеренгу молочников, шеренгу чайников…
В застекленной клетке он заметил растрепанную голову Жана Рамюэля.
«Гляди–ка, опять здесь ночевал», — подумал он.
За последнее время счетовод Рамюэль раза три–четыре ночевал в отеле, вместо того чтобы добираться к себе домой, — он жил где–то за Монпарнасом.
В принципе запрещалось ночевать в отеле.
В конце коридора, около двери, которая вела во второй подвал, служивший винным погребом, имелась комната с тремя–четырьмя койками, но они предназначались для персонала, нуждавшегося в отдыхе между горячими часами работы.
Проспер Донж в знак приветствия помахал Рамюэлю рукой, тот ответил таким же неопределенным жестом.
Затем возвратился с Центрального рынка огромный, величественный шеф–повар, привез целый грузовик провианта. Машина остановилась на улице Понтье, и рабочие принялись ее разгружать.
В половине восьмого по меньшей мере тридцать человек суетилось в подвалах «Мажестика»; уже раздавались звонки, спускались, останавливались и поднимались маленькие лифты для подносов с кушаньями, а Рамюэль накалывал на железные стержни, выстроенные на его конторке, белые, голубые и розовые талоны.
В этот час вставал на свой пост в холле дневной швейцар в голубой ливрее, а курьер, ведавший почтой, сортировал ее в своей клетушке.
