Видно, зазевался парень в тайге, когда ходил вместе со всеми на промысел, – тут они его и повязали. Вначале хотели убить, решив, что он предал их, но вместо этого просто жестоко избили и увели с собой. Пригодишься, сказали с какой-то подозрительной усмешкой, так, что он все понял… Потом шел и со страхом думал о том, сколько ему еще осталось жить. Не дай бог, жратва закончится – тогда пиши пропало. Этим ведь сволочам все равно – что баран, что человек. Возьмут да сожрут за милую душу.
…Как-то вечером одна из команд возвратилась в лагерь с рыбой.
Там и ленок был, и сижок, и еще что-то. Где взяли? – спрашивают их, а они: речку, говорят, надыбали. Вроде и не широкая, но глубина порядочная. Решили проверить… Прорубили топорами прорубь, в десяти шагах от нее – другую. Вырубив шест, протянули подо льдом сеть, которая оказалась в хозяйстве Рацбы, и стали ждать. Чтобы согреться, разожгли на берегу костер и так просидели в разговорах почти до самого вечера. Перед уходом вытащили сеть – и ахнули: в ней было рыбин на хорошую похлебку для всего отряда.
Значит, завтра нужно снова идти сюда. Так, глядишь, и пойдет дело…
Возвратились из тайги с добычей и охотники, в чьих походных вещмешках повар обнаружил застывшие на морозе куски изюбрятины и несколько тушек зайцев-беляков. Эти здесь шныряли повсюду, оставляя за собой длинные цепочки хитроумно запутанных следов и подгрызенные ветки молодых осинок, лещины и акатника.
А тут вдруг объявился медведь-шатун. Пришел ночью, когда все спали, до смерти перепугав часовых.
Они-то вначале, когда услышали чью-то тяжелую поступь в чепыжнике, подумали, что это бандюки возвратились, и подняли шум. Бойцы выскочили на мороз и в прозрачном свете луны увидели огромного медведя, который, выбравшись из кустов, занял позицию посреди поляны. Вел он себя как-то странно. Не рычал, не бросался на людей, даже в стойку боевую не вставал – только качал огромной своей башкой и как-то жалобно смотрел на людей. Может, просил что-то, а может, и жаловался… Но до того ли было, чтобы рассуждать? Шатун он и есть шатун.
Голодный и свирепый, медведь в такую пору может наделать много беды. И заорала братва благим матом, и следом град дубинок полетел в сторону зверя. Тот метнулся в сторону. Остановился. Снова покачал головой и, как показалось пацанам, даже проскулил жалобно и вздохнул. Но что братве до его стонов! Гнать его надо – и точка… И снова они орали и бросали в зверя все, что попадалось под руку.
