Вышел он оттуда уже сформировавшимся бычарой, у которого было одно только желание – мстить всему белому свету за свое поруганное детство. И он мстил… Он сошелся с городскими блатными и стал жить по воровским законам. Красть он теперь уже не крал – работал по-крупному. Налеты, разбои, грабежи – вот это было его. Теперь он уже не страдал от безденежья. Стал хорошо одеваться, да и жрал от пуза. И маманю свою не забыл. Нарядил ее, накормил, сказал, что так теперь оно и будет всегда. Однако просчитался – взяли его. Был суд, дали срок.
Правда, отсидел он немного – попал под условно-досрочное освобождение. На воле снова взялся за свое – и тут же оказался в тюрьме. В этот раз пришлось отсидеть от звонка до звонка. Теперь вот сетует на то, что мало ему дали. А так бы и служить не пришлось. Всего-то год оставалось до двадцати семи, после которых в армию уже не брали.
Не отстал от Анохи и Шепелявый, который под общее настроение тоже разоткровенничался. У того похожая с главарем биография: и отца у него не было, и голодали они вечно с сестренкой, и мать тянулась на них из последних сил.
Только сел он не за воровство и не за разбой – пацанов порезал на танцах, да так, что один богу душу отдал.
А вот Гузеев попался на квартирной краже. Говорит, брат выдал: слишком, мол, честным оказался. Но Гузю толкнул на преступление не голод – у него была полная семья, и жили они в относительном достатке. Его чира сгубила. Пацаном еще пристрастился к ней, а она ведь денег стоит, при этом больших. А где такие деньги возьмешь? Только если грабанешь кого… Ну вот и тюрьма…
Под общее настроение расслабился и Димыч, которому тоже было что рассказать.
Единственным больным местом у него была Веруня – вот о ней он и толковал.
Спать уже не хотелось. Да и что ложиться – с минуты на минуту должна была прозвучать команда «подъем». А она и для арестованных смысл имела. Им тоже придется выходить на мороз, делать зарядку, а потом чифанить чем бог послал и идти вместе со всеми на работу. Только конечно же под конвоем. Так теперь каждый день.
"
"– Ты точно бежать решил? – неожиданно прервав мирное течение беседы, спрашивает Серегина Аноха. Где-то уже на востоке занимался рассвет, и стенки палатки чуть просветлели.
– Да не знаю я… – уже с некоторым сомнением в голосе произносит Димыч. – Вначале хотел, а сейчас… Вы ж сами сказали, что не дойду…
Аноха помолчал, что-то, видно, прикидывая в уме.
– Смотри, а то ведь потерять можешь свою кралю…
– Что ты имеешь в виду? – тут же насторожился Серегин.
