Яна бросила в няшу уничижительный взгляд и пробормотала что-то явно ругательное себе под нос. Подхватив мокрую обувь, девушка ринулась в душевую для спортсменов.
– Вот, это типичная, между прочим, ошибка, – улыбнулась Русанна, заметив обращенные к ней взгляды.
Поняв, что переборщила, она залилась смехом и попыталась отшутиться:
– Для меня это просто как пенопластом по стеклу, когда путают. Что поделаешь, филологи такие филологи.
В это объяснение можно было бы поверить, если бы не прищур Русанны, выдававший, как долго она ждала в засаде, и вот наконец улучила момент и бросилась.
Ухтомская молчала, делая вид, что занята своими делами. Из всех девушек Яна нашла больше всех анонимных и авторских писем разных неадекватных типов. Ни одно из них не принадлежало Правдорубу: либо подтверждалось авторство, либо письмо не подходило по выявленным Викой критериям и было написано абсолютно в другом стиле. Ни убийств, ни нападений за найденными Яной и другими девушками письмами тоже обнаружено не было.
Однако авторитет в группе девушка с туфлей сразу завоевала прочный. Если нужно было обратиться к студентам, Вика подзывала Ухтомскую или Яну. Такое положение дел нравилось не всем, и Русанна, видимо, решила исправить ситуацию.
Гневно подметить ошибку – самое милое дело в борьбе за авторитет. Полстраны упражняется. И к сожалению, из-за таких вот няш тень подозрения падает на всех филологов. А ведь настоящему филологу вообще глубоко пофиг, правильно ли говорит отдельно взятый Вася Пупкин у себя в Пупкограде.
Филолог прислушивается, выписывает тенденции, чутко наблюдает за границами и новыми рубежами словообразования, обязательно заметит, что отдельно взятый Вася Пупкин сказал звОнит, но не для того, чтобы гневно одернуть – «звонИт!», а только затем, чтобы добавить еще одно слово в парадигму двусложных слов на ИТЬ, у которых ударение медленно, но верно переползает с окончания на корень.
Кстати, если бы Пушкин восстал из могилы, он бы нас тоже поправил: служИт, кружИт, дружИт, дарИт.
Когда-то все эти слова, как и слово звонИт тоже имели ударение на окончание.
Хотя Пушкин вряд ли кого-то исправлял. Зачем ему? Короче говоря, за Русанну сейчас стало неловко и, кажется, не только мне.
Одна из студенток, похожая на куклу Мальвину, в голубом джинсовом платье, только волосы у нее были не голубые, а темно-русые, длинные, в крупных локонах, попыталась сгладить неловкость.
– Я тоже путаю. Чей туфля? Мой туфля.
