– Я убегаю, я уже убежала...
– Уже убежала? – Вошедшая на кухню Фаина энергично шлепнула дочь по заду и недовольно осмотрелась в поисках чего-нибудь, к чему можно придраться. – Все уходят, и никому дела нет, я одна обо всем волнуюсь... Не видите, что ли, примус сломался, дрова заканчиваются, есть нечего, – мрачно сказала она.
На кухне гудел примус, на нем кипятилось белье, в углу лежали дрова, сложенные горкой до потолка, – Фаина каждый день пересчитывала поленья – на столе стояли две кастрюли, одна с кашей, другая с перловым супом.
..
– Никому до меня нет дела, я в этом доме одинокая, как волк...
Дина за спиной матери подмигнула Лиле и скорчила рожицу – спасайся, кто может! Лиля прыснула и тут же сделала серьезное лицо.
Одинокая, как волк, Фаина заправляла в семье всем, рулила всеми, а Мирон Давидович играл роль принца-консорта при королеве – супруга царствующей королевы, не имеющего реальной власти. Он содержал семью, носился по городу, добывая еду и дрова, и ничего не решал, его выдвигали вперед, когда Фаине было удобно произнести слова «папа сказал».
А так это был чистейший матриархат.
– Все уходят, всем все равно... А меня сегодня в рынке обсчитала одна жирная задница... – приготавливаясь к подробному рассказу, сладострастно начала Фаина.
Дина улыбнулась, а Лиля, не удержавшись, издала горловой смешок, – страшно представить себе, что в представлении толстой Фаины была жирная задница.
– Лилька, не хрюкай надо мной, – обидчиво сказала Фаина. – А где Мика?
Все здесь было другое, совсем другое.
.. Фаина называла мужа Мика, и Мирон Давидович велел Лиле звать его Мика... Господи, как же можно обращаться к чужому бархатному господину «Мика»?! Невозможно представить, чтобы Рара спросил, не болит ли у нее живот, или зашел бы к ней подоткнуть на ночь одеяло, или щелкнул бы ее по носу! Мирон Давидович спрашивал, не болит ли у нее живот, заходил подоткнуть на ночь одеяло, щелкал ее по носу, говорил «ты хрюшка или мышка?» – да-да, не только Асе и Дине, но и Лиле тоже!.
. Не было случая, чтобы он приласкал Асю или Дину и забыл о Лиле.
Фаина вела себя совсем иначе. Ревниво следила, чтобы Лиля не... Что «не»? Да вот «не», и все. Не занимала слишком много места. Не забывала, что она не родная. У нее очень сильно было чувство – свое, в свое Лиля не входила, и никогда ни намеком она не давала понять, что Лиля теперь ее дочка, да и с какой стати? Но она ее приняла, кормила, ухаживала и даже однажды шлепнула ее полотенцем по спине.
