Разговаривал за столом один Леничка, он был сегодня необыкновенно словоохотлив, избегая смотреть на Лилю, рассказывал про организацию в институте психоаналитического кружка по изучению художественного творчества под руководством профессора Ермакова – это крайне интересно!.. И вдруг замолчал, оборвав себя на полуслове."
"Лиле осталось самое трудное – объясниться с Асей, не потому что она сердилась, или обижалась, или страдала, Асино страдание было ей уже знакомо и оттого не страшно. Трудно было справиться с Асиной нежностью, трудно было, что Ася ее утешала.
– Дина сильная, она будет работать и любить, кого ей случится... Если человек МОЖЕТ любить, он и будет любить. А за меня ты не беспокойся, я хочу тебе счастья больше, чем себе... – Ася смотрела с нежной готовностью радоваться, шептаться, мечтать. – Моя пора быть счастливой еще не пришла, а твоя пришла...
– Моя пришла, – бездумно улыбаясь, повторила Лиля.
Как объяснить Асе, такой невинной, не видящей вокруг себя зла, все жестокое, горькое, что она уже знала о жизни, – что жизнь всегда найдет возможность самым непредсказуемым способом нанести удар, отнять достоинство, честь.
.. Как объяснить, что на свете есть вещи более важные, чем любит-не любит, чем флирты, сомнения, мечты, надежды?
Несколько дней назад Лиля столкнулась с Чином на лестнице, случайно или он ее ждал, подкарауливал – дверь наверху открылась, как только она вышла из квартиры. В этот раз он держал себя совершенно иначе, не как обезумевший пролетарий, а отстраненно и приветливо, как будто и не было того ужаса, как будто они встретились в фойе театра.
.. И речь его была совсем другая, правильная. Он не угрожал ей, напротив, смотрел на нее ласково и говорил ласково: «Для человека, посвятившего жизнь борьбе, любимая женщина становится слабым местом, уязвленностью, не позволяющей полностью отдаться служению идее, но я не могу перестать думать о вас, милая моя, красивая...» Лиля сделала вид, что не расслышала, но испугалась до шума в ушах.
Он ИЗВИНИЛСЯ перед ней.
Так и сказал, смущенно потупившись: «Простите меня, я был с вами непозволительно груб, в меня будто бес вселился...» Сказал и двинулся к ней.
Это было невыразимо страшно, страшнее жестокости, грубости: человек, от которого зависело, жить или умереть, человек-смерть, человек-власть, был с ней нежен, обнимал ее, шептал: «Мне тяжело, мне трудно, я страдаю, тише, моя хорошая, тише...» И она стала тише, и душа ее воспарила далеко-далеко, а тело осталось у него.
