В Доме искусств жило множество людей, существовала своя иерархия отношений, и это, очевидно, были те, с кем ей прежде не полагалось общаться, во всяком случае Лиля никогда прежде не видела ни хозяина, ни его гостей. Топилась электропечь, горели свечи, на столе стояло вино. Гости, очевидно, только что собрались, одна из женщин, показав глазами на еду, спросила – откуда взялось? Ответ был: продали на рынке скатерти и фарфор и купили еду и вино. Лиля поморщилась: никогда нельзя спрашивать, что откуда взялось, это дурной тон, – всегда нужно вести себя так, как будто иначе и не могло быть.
Но все это и правда было как будто пир во время чумы, – на столе что-то невероятное: копчености, кулебяка из настоящей белой муки, красная головка голландского сыра, сардины... Лиля ничего не ела и не пила, сидела в своем пышном бальном платье, как поникший лебедь, – приходила в себя, молчала. Она справится со своим унижением, еще чуть-чуть помолчит, и справится, и тогда съест одну сардину. И кусочек голландского сыра.
"
"Любопытная гостья, доверительно наклонившись к Лиле, сказала, что она член общества «Долой стыд» и борется за свободные отношения между полами.
– Как же вы за них боретесь? – ангельским голоском спросила Лиля. Женщина ей совсем не понравилась, она была рыжая и какая-то длинномордая, похожая на голодную лисицу. Оказалось, что в рамках борьбы против стыдливости члены общества «Долой стыд» два раза вышли на улицу голыми, а однажды попытались голыми проехать в трамвае.
– Человеческое тело должно быть полностью обнажено, и в искусстве – на сцене, в кино, в живописи.
.. и также в жизни, – презрительно фыркнув, объяснила Лисица. – Стыдливость – это буржуазный пережиток, искажение всего здорового. Мы боремся со стыдливостью. Наша цель состоит в том, чтобы сначала приучить людей ходить в трусах, а затем и без всего.
– Какая благородная цель, – серьезно отозвалась Лиля.
Напротив Лили сидел человек лет сорока – старый?.. Благообразный, даже красивый, с тонким и умным лицом, аккуратной треугольной бородкой, усами, легкими кудрями, он был похож одновременно на профессора и на фавна.
Внешность и манеры его были академические, как у человека, привыкшего стоять за кафедрой, а взгляд неожиданно озорной, насмешливый и вопрошающий, словно он, зная о людях почти все, страстно желает узнать остальное, совсем все. Когда он начинал говорить, все умолкали, слушали его как студенты, и в том, как к нему обращались, сквозило особенное уважение.
