Из ящика стола капитан достал сияющую лаком шкатулку, изнутри выстланную красным шелком, на котором ладно умостились разные вещицы. Точно аптекарь за прилавком, одну за другой он выложил их на стол: бамбуковую иглу с железным кончиком, ложечку с длинным бамбуковым черенком, серебряный ножичек и украшенную затейливой резьбой круглую костяную коробочку, вполне годную служить футляром для рубина или алмаза. Но в ней лежал неприглядный в своей тусклости ломтик опия. Вооружившись ножиком, капитан отскоблил от него крохотную чешуйку и положил ее в ложку.
Затем он снял с лампы стекло и держал ложку над пламенем, пока чешуйка не превратилась в лужицу. С торжественностью священника, совершающего обряд причастия, капитан передал Захарию трубку:
— Как только я капну, хорошенько затянитесь, успейте сделать пару вдохов.
Чрезвычайно осторожно макнув иглу в растаявший опий, мистер Чиллингуорт поднес ее к пламени. Едва капля зашипела, он сбросил ее в чашку трубки:
— Давайте! Чтоб ни грана не пропало!
Захарий затянулся густым маслянистым дымом.
— Глубже! В себя!
Через две затяжки трубка погасла.
— Откиньтесь в кресле. Ну что, земля от себя отпускает?
Захарий кивнул. Земное притяжение будто и впрямь ослабло, тело казалось невесомым, точно облако, руки и ноги стали ватными, словно лишились всех мышц. Тянуло прилечь. Собственные пальцы, ухватившиеся за край стола, казались квелыми червяками. Захарий встал, ожидая, что ноги подкосятся, но они не подвели и держали вполне сносно.
Будто из далекого далека возник голос капитана:
— Если кружится голова, прилягте на койку.
— Благодарю, сэр, моя каюта в двух шагах.
— Ну как угодно, как угодно. Через час-другой все пройдет и вы проснетесь полным сил.
— Спасибо, сэр.
Захарий уже почти доплыл к двери, когда капитан сказал:
— Погодите, Рейд. А зачем вы приходили?
Захарий ухватился за косяк; странно: мышцы размякли, и чувства притупились, но голова была ясной как никогда.
Он помнил, что хотел поговорить о боцмане Али, но еще понял: опий сбил его с трусливого курса — во всем нужно разобраться самому, без посторонних. Неужто опийный дым прояснил его взгляд на мир? Или позволил заглянуть в те пределы своей души, где прежде он не бывал? Как бы то ни было, Захарий осознал, что взаимная симпатия двух людей из разных миров — редкостное, трудное и невероятное чувство, над которым не властны чужие правила и установления.
