Вдруг наступила тишина, оглушающий рев превратился в неимоверную тяжесть, которая расплющила их по железяке, облепленной рачками в острых панцирях. Тяжелый буек ушел под воду и, дернувшись, закружился на цепи. Потом, словно воздушный змей, подхваченный ветром, резко сменил направление и поплавком выскочил на поверхность. Захарий прикрыл глаза и ткнулся лбом в железный обруч.
Отдышавшись, он протянул Джоду руку:
— Спасибо, дружище…
Тот шлепнул его по ладони и, сверкнув ухмылкой, бешено заиграл бровями:
— Навались! Абажур!
— Точно! — рассмеялся Захарий.
— Полный абажур!
Лодка чудом не пострадала, и Джоду, доставив Захария на «Ибис», вернул ее хозяину.
Сложив руки на груди, первый помощник стоял на палубе.
— Ну что, будет с вас, Рейд? Может, передумали? Еще не поздно списаться на берег.
— Протрите глаза, мистер Кроул, — роняя капли, ответил Захарий. — Я здесь. Так что куда «Ибис», туда и я.
Часть третья
Море
16
Поутру Дити вышла к лагерному причалу и первой увидела лодки.
С губ ее сорвался леденящий душу пронзительный крик; не успело эхо его угаснуть, как весь лагерь был на ногах. Переселенцы выбирались из хижин и шли к причалу — удостовериться, что это не сон, что и впрямь наступил день отъезда. Теперь сомнений не осталось, и лагерь загудел; люди суетились, собирая пожитки, снимая с веревок белье, разыскивая запропастившиеся кувшины и горшки. В суматохе они не вспомнили о заготовленных прощальных ритуалах, однако сама суета превратилась в некий обряд, имевший целью не столько положить конец сборам (нехитрый скарб уже не раз увязывался в тюки, все давно было собрано), сколько выразить благоговение перед божественным откровением в тот долгожданный устрашающий миг, когда пелена неопределенности прорвана, но возникает загадочная тьма неизведанного.
Охранники палками подбадривали тех, кто испуганно забился в угол, и разгоняли с лагерных дорожек кучки переселенцев, обрывая их взбудораженный шепоток.
В женской хижине царил сумбур, и Дити, забыв о собственных страхах, взяла на себя руководство отъездом, ибо Ратна и Чампа испуганно жались друг к другу, Хиру каталась по полу, повитуха Сарджу зарылась лицом в свои драгоценные узлы, а Муния не нашла иного времени, чтобы вплетать кисточки в косы. Пожитки Дити были давно уложены, а потому она целиком посвятила себя тому, чтобы окриками, тычками и, если требовалось, пощечинами привести в чувство подруг.
