— Помните, вы сказали, что будете рады помочь, случись нужда?
— Конечно… однако… — Захарий сам понял, что юлит.
— Значит, вы просто так сказали?
— Разумеется, нет. Но я должен знать, что случилось.
— Я надеялась, вы пособите мне уехать, мистер Рейд.
— Куда? — встревожился Захарий.
— На Маврикий.
— Вот как? Отчего же не попросите мистера Бернэма? В этом только он поможет.
— Увы, это не годится, мистер Рейд. — Полетт кашлянула. — Как видите, я больше не пользуюсь его покровительством.
— Можно узнать почему?
— Вам вправду необходимо знать? — чуть слышно проговорила Полетт.
— Конечно, если вы ждете моей помощи.
— Предмет малоприятен.
— Ничего, мисс Ламбер, меня непросто смутить.
— Коль настаиваете, я расскажу. — Собираясь с духом, Полетт помолчала. — Помните, в тот вечер мы перемолвились о покаянии и наказании…
— Да, помню.
— Когда я переехала в Вефиль, я понятия не имела о таких вещах, поскольку была несведуща в Писании и вопросах веры. Видите ли, мой отец питал отвращение к церковникам, что вполне обычно для человека той эпохи…
— Нынче тоже встречаешь неприязнь к попам и всяким святошам, — усмехнулся Захарий.
— Думаю, она еще поживет, мисс Ламбер.
— Вот вы смеетесь, мистер Рейд, — вздохнула Полетт, — но отец бы этому порадовался, так велика была его нелюбовь к bondieuserie…[98] ханжеству. Но, как вам известно, для мистера Бернэма религия — не тема для шуток. Он был потрясен глубиной моего невежества и счел необходимым лично меня наставлять, невзирая на более насущные заботы.
Представляете, как меня это взволновало? Разве могла я отказаться от столь щедрого предложения своего благодетеля и заступника? Однако я не желала лицемерить и притворяться верующей в то, во что не верила. Известно ли вам, что существуют религии, в которых лицемерие карается смертью?
— Даже так?
— Именно, — кивнула Полетт. — Вообразите, как я discuted[99] с собой, прежде чем решила, что в уроках Покаяния и Молитвы, как называл их мистер Бернэм, нет ничего предосудительного.
Наши занятия проходили в его кабинете, где он хранил Библию, — обычно после ужина, когда дом затихал, а миссис Бернэм со своей драгоценной опийной настойкой удалялась в спальню. К тому времени слуги, коих великое множество, тоже разбредались по своим каморкам, так что в доме никто не шастал. Мистер Бернэм не зря отмечал, что это лучшее время для размышлений и покаяния, а потому настроение наших уроков было глубоко серьезно.
