Нил обрадовался возможности поговорить с начальством:
— Сэр, я заявляю протест! Ваши подчиненные не имеют права меня бить и срывать одежду!
Голубые глаза надзирателя расширились в изумлении, словно к нему обратились висевшие на стене кандалы, но поразило его не бесчинство конвоиров, а то, что осужденный туземец заговорил на его родном языке. Не ответив, на грубом хиндустани он приказал конвойным:
— Мух кхол. Откройте ему рот."
"Охранники схватили Нила за голову и сноровисто впихнули ему в рот деревянную распорку.
Тюремный лекарь в белом чапкане стал пересчитывать зубы раджи, в каждый тыча пальцем; от рук его так воняло горчичным маслом и чечевицей, словно часть лекарского обеда осталась под ногтями. Нащупав прогал между зубами, палец больно колупнул десну, будто желая удостовериться, что там не спрятан отсутствующий зуб. Кольнувшая боль напомнила день, когда Нил лишился зуба; бог знает как давно это было, но перед мысленным взором четко возникли залитая солнцем веранда и мать на качелях… он, маленький, бежит к ней и врезается в острый край сиденья… слышен ласковый голос матери, которая осторожно вынимает из его рта осколок зуба…
— Зачем это, сэр? — опять возмутился Нил, едва избавившись от распорки.
— Для чего?
Надзиратель даже не поднял головы от журнала, в который заносил результаты осмотра, но лекарь шепнул что-то насчет особых примет и следов заразных болезней. Однако Нил не желал мириться с тем, что его игнорируют:
— Прошу объяснить, сэр, почему вы не ответили на мой вопрос.
Не глядя на раджу, надзиратель снова приказал на хиндустани:
— Капра утаро. Разденьте его.
Конвоиры весьма поднаторели в раздевании заключенных, многие из которых предпочли бы умереть, нежели выставлять напоказ срам, а потому жалкое сопротивление Нила не помешало им сорвать с него остатки одежды, связать ему руки и представить его наготу изучающему взгляду начальника. Почувствовав прикосновение к своим ступням, Нил опустил взгляд и увидел лекаря, который их погладил, словно извиняясь за то, что собирается сделать.
Это внезапное проявление человечности было весьма недолгим, ибо лекарские пальцы тотчас зашарили в его паху.
— Гниды? Мандавошки?
— Нет, саиб.
— Родимые пятна? Увечья?
— Никак нет.
Нил не ведал, что прикосновение одного человека к другому может быть таким безучастным: никакой злости, нежности или похоти — его равнодушно ощупывали, словно покупку или трофей.
