Девицы горели желанием играть, и пришли даже те, кто не мог взять ни одной верной ноты.
Барышня Миттеран скромно помалкивала, но посматривала на меня со злорадством.
- Так дело не пойдёт, - решила я после десяти минут мучений. – Прошу прощения, но с подобным исполнением наш оркестр забросают снежками. Решено: нам нужен хор. Не обижайтесь, девушки, но сейчас я отберу, кто у нас будет петь, а кто – играть.
Я мигом разделила гостей на две группы – в первой остались те, кто мог выдавать узнаваемую мелодию, во вторую отправились все остальные.
Получился оркестр из десяти музыкантов (Дайана, Ринальдина, Тереза вошли в их число) и хор на тридцать с лишним человек.
С музыкой пошло гораздо легче, а вот хор никак не желал петь слаженно. Я чуть не надорвала горло, но пение никогда не было моей сильной стороной, и мой слишком слабый голос тонул в безбрежном море какофонии.
Пытаясь объединить девиц, поющих кто во что горазд, я размахивала руками, наподобие ветряной мельницы, и орала мелодию во всю голову, когда девицы вдруг замолчали – да так дружно, что просто удивительно.
Музыканты тоже перестали играть, и я великолепно и в одиночестве прокричала пару тактов, прежде чем обнаружила, что все смотрят куда-то за мою спину.
Оглянувшись, я обнаружила милорда Огреста. Он только что вошёл и наблюдал за нами с непроницаемым лицом.
- Что случилось? – спросила я у него.
- Это я у вас хотел спросить, - галантно ответил он.
- Мы репетируем, - напомнила я ему.
- Ни за что бы не поверил, - сказал он всё с тем же непроницаемым выражением лица.
– Но, может быть, вы прервётесь? В столовой всех ждут чай и сладости.
- Отлично! – подхватила я, украдкой вытирая вспотевший лоб. – Сейчас нам очень кстати чашечка горячего чая. Прошу вас, барышни! А на репетицию соберёмся во вторник, в это же время. Прошу не опаздывать.
Музыкальные инструменты были отправлены в чехлы, и начался исход барышень из зала. Они опять потекли мимо маркграфа ручейком, улыбаясь, кокетливо трепеща ресницами, краснея и бледнея, благодаря за гостеприимство и всё такое ля-ля-ля.
Мы с Марлен уходили последними, и маркграф вдруг наклонился ко мне и шепнул на ухо:
- У вас великолепный дискант, барышня Ботэ.[1]
- У меня сопрано, - поправила я его, ничуть не смутившись.
Он хотел сказать что-то ещё, но тут Дайана оглянулась, и милорд Огрест сделал вид, что решил потрепать Марлен по голове. Получилось плохо, потому что Марлен сразу же вывернулась из-под его руки и умчалась вон из зала, по коридору.
