Смотрю я, вместо нее я сам на тех шпалах сижу, вот только в каком виде! Мертвый сижу, зарезанный, глотка от уха до уха перехвачена, и не только что – кровища вся на гимнастерку и галифе стекла, рожа белая, глаза остекленевшие, давно бы упасть полагалось, а я сижу, свесив руки… Вот тут меня и отшвырнуло, точно как током. И ребят тоже, как будто и они что-то такое видели. Стало мне крепенько не по себе, я и говорю: уходим подальше от греха. Тут и вы со старшиной подошли… Я видел потом: вы с ней долго и спокойно говорили, явно на вас-то она никакого морока не пускала.
Ну а потом вы ее в машину увели… Так оно все и было, чем хотите клянусь…
– А ребята твои что видели?
– А то же самое, только не меня, а каждый сам себя, в точности в таком же виде. Я потом подумал, надо же, и у немцев колдовки есть. А с другой стороны, тут, по ихним меркам, изрядная глухомань, там и сям леса густые, диковатые, не те прилизанные, нумерованные и обихоженные, что мы раньше видели, не похожие. Диковатее будут.
В таких вот местах и могли сохраниться… Рассказать, может, кратенько, товарищ майор, как у нас в деревне было?
– Если кратенько, – подумав, сказал я.
– Колдовок у нас в деревне было аж три, хотя деревня и небольшая, половина хуторами раскидана. Одна совсем молодая, вроде вот этой немки. От нее-то как раз меньше вреда было: гадала да травами лечила, младенцам килу вправляла, кровь останавливала. Хотя если что не по ней, могла и стегнуть, не так уж душевредно, но чувствительно.
Она, Яринка эта, и на вечорницы к нам ходила. Никто ее не гнал – себе дороже, непременно боком выйдет. Да и держалась она как самая обычная дивчина: пела, плясала, с парнями покручивала, иногда до сеновала дело доходило. А вот те две старухи были гораздо злобственнее. Все знали: если какой-то из них поклонится сальцем там, сметаны глечиком, а то и денежкой, просьбу твою выполнит – только всегда плохую какую просьбу. Вторая, опять-таки все знали, вечерами пегой свиньей оборачивалась, какой в деревне ни у кого нету.
Идем мы с девчатами с вечорниц, а она выскочит, пихаться начнет, за ноги хватать. Приходилось шугать словесно, и только. Давно было известно: если кто вздумает вырвать кол из плетня и по хребту ее перетянуть, у того вскоре невзгоды будут: урожай градом побьет при полном отсутствии такового у соседей, свеклу или что другое червяк съест, скотина домашняя падет, тот, с колом, ногу сломает… Да всякое бывало.
