И впервые за прошедший день мрачным оно было не из-за взрыва Погодной башни.
— Я смотрю, у вас еще полно энергии, инспектор Грон. — Каждое слово будто камнем падало на макушку Шимуса. — К счастью, сегодня вызовов хватит и на ночную смену. Для таких активных сотрудников, как вы.
Братец Асгард. О самцах и перчатках
— Вставай, парень. Ну же! — Изящная, но сильная женская нога пихнула меня, сонного и разомлевшего от уютного тепла родного человеческого тела. — Асгард, сдвигай свою тушу, я же так опоздаю к мастеру Шаму!
Я недовольно приоткрыл глаз и широко зевнул.
Вот что за вселенская несправедливость по отношению к хозяину дома и главе семейства? Я всю ночь, не жалея себя, не покладая…
— Фу-у-у, ты что опять ночью жрал?
Что жрал, что жрал… Что нашел, то и жрал. Вернее, кого нашел не спрятавшегося, тот сам виноват.
— Асик, я тебя очень люблю, но если опять меня поцарапаешь своими саблями, я тебе по башке настучу.
Вот, слышите? Опять! Между прочим, этими самыми саблями я денно и нощно экономлю наш семейный бюджет.
Ей-то что. Какую-то сухую корочку перехватила по дороге домой, водичкой запила, яблочко сгрызла и поет, аки та птичка. А я мужик вообще-то. Самец! Защитник и добытчик! Мне мя-я-ясо нужно. Много мяса. А где его еще взять, как не на доброй честной охоте?
— Асгард, последний раз прошу по-хорошему, вставай, лежебока, иначе скину на пол, будешь потом обижаться.
Разумеется буду.
Лежебоку нашла. Посмотрел бы я на тебя после такой бурной ночки на службе во благо семьи.
Эх, сестренка, жаль, что понимание наше с тобой происходит в одностороннем порядке: я твой язык разумею, а ты мой нет.
Собственно, в человеческих семьях порой именно так и получается: один все видит, все понимает, за все отвечает, а второму пока не ткнешь носом в очевидное — не осознает. Так и в нашей крохотной ячейке общества.
Работал я ночью. Ра-бо-тал. Ну и…
И вообще — я к тебе со всей душой, обнимаю, грею, в отличие от этого ветхого одеяла, убаюкиваю, чтобы сны хорошие снились. Кому как не мне знать, что в одиночестве ты по ночам до сих пор просыпаешься от дурных кошмаров, вся в горько-соленых слезах.
А мне потом умывать, успокаивать, бормотать на ушко всякие нежности и ласковости.
— Ас-с-с-с…
Ладно, ладно. Все. Встаю уже.
Я открыл глаз. Потом второй. Лениво потянулся и поднялся на все четыре ноги. Лапы.
Ну, доброе утро, сестренка.
— Доброе утро, брати… Предивная! Что это с тобой?
Я уставился в расширившиеся от явного изумления глаза Мили.
