Кто-то посадил в раковину голубенькие цветочки, а по оградке пустил плющ, который неожиданно бурно разросся, а летом даже цвел радостными красными сапожками. Ему приятно было видеть, что у Зои все так красиво, но он никак не мог понять, кто же берет на себя труд ухаживать за могилой. Насколько он знал, у Зои не было близких родственников, а ее близкая подруга недавно родила и не могла часто приезжать на кладбище. Наверное, ее однокурсник, известный пластический хирург Розенберг, приплатил местным сотрудницам, чтобы следили, решил Иван.
— Так что мне делать? — обратился он к памятнику, словно тот мог дать ему совет.
Проще всего выкинуть из головы и Алису, и Илью Алексеевича. Тот, наверное, уже клянет себя последними словами за то, что в минуту паники придумал столь дикий план спасения дочери. «Мне ничего не будет, если откажусь, — решил Иван. — Он не тот человек, чтобы мстить. Конечно, он будет меня избегать, как свидетеля своего позора, но мы и так редко пересекаемся.
А вот как я буду смотреть в глаза Алисе… Зная, что мог бы протянуть ей руку помощи, но не протянул, испугавшись душевного дискомфорта. Ведь если я соглашусь, мне тоже ничего не будет. Илья Алексеевич сказал, могу свалить в любой момент, когда полюблю другую женщину, главное, чтобы его жена знала — у Алисы был муж. Только я ведь никого не полюблю, моя любимая лежит здесь, под этим камнем, и уже никогда ко мне не вернется. Так почему бы не жениться на Алисе, если мне все равно?»
Он достал новую сигарету.
Строго говоря, ему действительно давно пора жениться, двадцать девять лет — возраст солидный. Все его друзья — семейные люди, у многих дети уже ходят в садик, а то и в школу. Иван никогда особенно не мечтал о безмятежной супружеской жизни, но последнее время стал чувствовать себя вроде как одиноким, особенно с тех пор, как женился его близкий приятель Стас Грабовский. Друзья не отвернулись от Ивана, но у них началась совсем другая жизнь, появилось множество новых проблем, в которых он совершенно не ориентировался.
Его по-прежнему охотно приглашали в гости, но теперь он стал чувствовать себя каким-то странствующим рыцарем, менестрелем, которого с радостью принимают, кормят, слушают его рассказы о неведомых землях, но в то же время относятся несколько снисходительно. Иногда он чувствовал, что на очередное сборище его позвали не как друга дома, а в качестве кавалера для одинокой подружки жены.
