— Забилась неведомо куда, — не слыша меня, токовал Коэн, — ни привета, ни ответа, я хотел ее найти, но не сумел. Первым делом кинулся к ней домой, ключи у меня остались, давно следовало вернуть связку, да все недосуг было.
Владимир открыл дверь и сразу понял: хозяйки нет. В помещении царили непривычная чистота и тишина. Из просторной гардеробной исчезла часть вещей, в ванной, в стакане, одиноко маячила забытая зубная щетка, вот на кухне осталась утварь, но холодильник был отключен.
Коэн попытался связаться с Юлей по телефону, но все номера, даже тот, который Юля сообщала лишь близким знакомым, оказались «убиты».
Чупинина словно сквозь землю провалилась, растворилась в многомиллионном городе. Интуиция подсказывала Коэну, что любовница в Москве, она просто залегла на дно, ей сейчас необходимо спрятаться.
Через месяц буря улеглась, об Анчарове, его несчастной жене и ребенке забыли, про Чупинину тоже не вспоминали, даже сотрудники из «Резонанса» перестали ахать и охать, появились новые сенсации и другие герои газетных статей.
Владимир навострил уши, раз волна улеглась, следует ждать воскрешения Юлии, наверное, она скоро позвонит или сумеет дать ему о себе знать иным путем. Юля должна хорошо понимать, она лишилась всех друзей, один Владимир, несмотря на разрыв отношений, готов протянуть ей руку помощи.
Но напрасно Коэн вздрагивал от каждого звонка, Чупинина не появлялась. Владимир с горя завел любовницу, потом вторую, третью, только ничего хорошего из этого не вышло.
— П-п-пойми, — пьяно заикался Коэн, — т-т-таких, как Юлька, нет.
Эх, поздно сссоообразил, т-т-теперь грызу локти, да ничего не сделать!
Вымолвив последнюю фразу, журналюга икнул, снова опустошил фужер и попытался сфокусировать взор.
— Слышь, Вань, ищо нету?
Мне следовало ответить: «Вам хватит, помните о том, что находитесь в чужом доме», — но я малодушно кивнул и достал из шкафчика хрустальный штоф.
— С-с-супер, — просвистел репортеришка, — догонюсь и поеду!
— Сделай одолжение, — решился я, — не пиши про метеорит!
— Дерьмо вопрос, — икнул Коэн, — я ценю хорошее отношение, ты ко мне с душой, и я к тебе по-человечески.
Хрен с ним, с каменюкой. В-вань, наливай!
Мысленно перекрестившись, я наклонил штоф над бокалом, по щеке Владимира внезапно поползла слеза.
— В-вань! Как мне плохо!
— Успокойся, — похлопал я журналиста по плечу, — будет еще и на твоей улице праздник, найдется Юля.
Коэн влил в себя очередную порцию коньяка и потряс головой.
