Единственное, что знаю точно, Анчаров сейчас причислен к классикам, он получил все мыслимые и немыслимые награды, его осыпали почестями, обвесили лавровыми венками, закидали орденами и медалями. Несмотря на старость, Константин Львович бодр, активно работает, причем не только ставит пьесы, но и преподает в вузе, пишет статьи, даже ходит по тусовкам.
— Это все? — вновь спросила Юля.
Коэн дернул плечом.
— Вроде да.
Чупинина плюхнулась на диван, задрала ноги на спинку и заговорила:
— Верно рассказал. Правда, сейчас Анчаров уже не имеет былой популярности.
Раньше он единственный из всех позволял себе в спектакле изобразить, допустим, сцену в метро. Люди спешат по эскалатору, и один пассажир говорит другому:
«Отойдите, я тороплюсь. Те, кто стоят, должны находиться справа».
«Верно, — отзывался второй актер, — справа нет движения, вот слева, там жизнь».
В этом месте зрители начинали аплодировать и шушукаться:
«Ах, как смело! Анчаров намекает на левую оппозицию в советском обществе».
Но сейчас подобные фразы уже никого не восхищают, сменилось поколение, для молодых Константин Львович — посыпанный перхотью пень.
Но все равно он классик, борец за демократию и так далее. Правильно?
— Ну? — кивнул Владимир, не понимавший пока, куда клонит Чупинина.
Юля потерла руки.
— А теперь слушай. Анчаров стукач.
Коэн вытаращил глаза:
— Не понял.
— Внештатный сотрудник КГБ, — возбужденно продолжала любовница, — работал под кодовой кличкой «Станиславский». Кагэбэшникам не откажешь в чувстве юмора.
Сколько он народу сдал! Я имею убойный материал.
— Ох и ни фига себе, — простонал Владимир.
— Сохранилось все, — ликовала Юля, — доносы, расписки, заявления Анчарова с просьбой предоставить ему за заслуги квартиру, дачу, разрешить приобрести иномарку. Супер, да? Между прочим, правдолюб всем врал, что «мерс» ему подарили в качестве премии французы.
— Ага, — растерянно кивнул Коэн, — Юль, не пиши о нем.
— Почему? — прищурилась любовница. — Взорвется бомба, дерьмо попадет в вентилятор!
— Лучше не надо.
— С ума сошел?
— Понимаешь, Анчаров — символ порядочности, — забормотал Владимир, — некий термометр, которым измеряют интеллигентность. Многие пятидесятилетние люди уверены: мир менялся, рушились режимы, но Анчаров оставался самим собой. Он не дрогнул в советские времена, не встал на колени в перестройку, не удрал на Запад, не купился за кусок колбасы, выстоял в революцию. Константин Львович — человек, на которого следует равняться.
