Директор завода дрожащей рукой схватил бокал с минеральной водой, залпом осушил его, вытер вспотевший лоб платком и неожиданно начал путано оправдываться:
— Жарко как! И душно! Похоже, у меня давление подскочило, извините, Юлечка, поеду домой, прилягу.
Глядя, как Феоктистов метнулся к двери, Чупинина задала себе вопрос: почему директор испытал ужас? Может, у него в самом деле случился гипертонический криз или начался приступ стенокардии? Однако еще несколько секунд назад Феоктистов весело шутил и пытался ухаживать за журналисткой, лицо он потерял после громкого вопля: «Феликс! Сколько лет!» Но отчего он так отреагировал на чужое имя? Он же по паспорту Геннадий?
Юля осторожно потянула за ниточку и аккуратно размотала клубок, правда, ей понадобилось почти полгода, чтобы вычерпать озеро и поскрести ведром по дну, но игра стоила свеч.
Материал, помещенный в «Трепе», взорвался как бомба. Настоящая фамилия Феоктистова была Петровский, и он не Геннадий, а Феликс. Двадцать лет тому назад нынешний директор, тогда молодой парень, убил двух детсадовцев и сумел избежать наказания.
Когда за педофилом пришла милиция, сексуальный маньяк растворился в неизвестности, а в Москве появился Геннадий Феоктистов."
"Можно было завидовать Юле, смеяться над ее манерой менторски вопрошать в статьях: «Кто накажет преступника?», издеваться над словом «ангел», которое Рольф лепил через каждую фразу, подсчитывать гонорары репортера, злиться и восклицать: «Если такие писаки востребованы, то мир летит в тартарары» — но приходилось признавать: Юлечка обладала зоркостью орла, трудолюбием слона и хитростью обезьяны, она постоянно работала, даже когда лежала на диване и тупо смотрела сериал.
В голове у нее вертелись мысли о статьях, и она могла внезапно воскликнуть: «О черт! Теперь понимаю, как построить материал».
Первое время Владимир восхищался любовницей, потом начал испытывать комплекс неполноценности. Он сам не умел найти такую тему, чтобы страна ахнула.
Нет, Коэн нарывал сенсации, но они являлись самыми простыми, а не эксклюзивными. Затем Володя начал испытывать еще более сильный душевный дискомфорт, Юля могла подбросить ему тему, походя уронив:
— Займись театром Рогачева: там во время спектакля прямо на сцене отравили актрису, этот факт и администрация, и милиция тщательно скрывают.
Коэн начинал бить ластами и писал хлесткий очерк, за который получал супергонорар и овации от читателей.
