А ныне мои соседи по бараку навроде односельчан.
С утра мы снова шли на шахту, мороз крепчал, сегодня температура опустилась уже до минус сорока. Наш отряд взял ближе к лесу, там не так ярился ветер, норовящий сбить с ног, и шлось, хоть немного, но легче. Я впервые обратил внимание на природу этого сурового края. На вырубке было не до того. Деревья-исполины спали долгим зимним сном, я снял рукавицу и прикоснулся к задубелой коре, изрытой мелкими трещинками. Ствол, даже обледеневший, отозвался слабым теплом, будто напоминал, что живо дерево, только спит до весны.
Под ногами хрустели палые листья, бывало, торчали из-под земли толстые корни с замёрзшим мхом, похожим на тёплое бархатное одеяло. Каждая иголочка была одета инеем, отчего лес напоминал владения Снежной королевы. Призрачный и великолепный. Он возвышался над нами, как напоминание о том, что тепло вернётся, давая дорогу новой жизни.
И снова хмурое ущелье. Мы шли, пригнувшись, но ветер то и дело отбрасывал нас назад, здесь он был злее, крепче, сшибая ослабленных людей с ног.
Рядом со мной шёл конвоир преклонного возраста. Странно, таких обычно не ставят в охрану. Чёрный когда-то его волос посеребрился от седины, кожа потемнела и задубела, тёмные усы покрывали нити инея. Он, наплевав на инструкции, втыкал штык своего ружья в землю, чтобы противостоять ветру. В ствол забивался снег, но конвоиру было наплевать. Другие охранники не обращали на него внимания, борясь с порывами. Даже собаки жались к ногам солдат.
В шахте было тепло и тихо. Сюда ветер не доставал.
И то время, что требовалось нагрузить телегу, было для нас почти отдыхом. Дальше мостки, с которых буря пыталась нас скинуть, страх и борьба со стихией.
Наверху не лучше. У промывочной стояли трясущиеся зеки, брызги воды, попадавшие на них, замерзали узорным кружевом на телогрейках, сковывали руки в непослушные клешни, повисли сосульками на головах и бородах. Лица арестантов стали синюшными, они не могли укрыться от непогоды даже в шахте, а стоять ещё долго, день только начался.
"
"Старый охранник, что шёл рядом со мной, спустился в шахту, сел на большой камень, недалеко от входа, прислонил голову к стене, чуть в стороне от других конвойных. Трудно ему выдержать долгую смену, пусть и не приходится бегать с тележкой вверх и вниз. Потихоньку он разговорился с арестантами, что не чурались общения с ним.
– Кто это? – спросил я у Григория.
– Радченко Фёдор Филиппович, хороший человек.
– А говорили в конвоиры только убийцы да душегубы поставлены.
