– Послушай, абый Сахиб, я в ваши порядки не лезу, только разве по-людски вот так с детьми?
Рассказал, как снял мальчишку с ветки.
– Неужели из всей деревни мужчин не осталось заступиться за дитя?
– И прав ты, и нет, Егор, – пожевал Сахиб губами, – садись, поговорим.
Он указал на широкий топчан, что примостился за домом. Я пошёл переодеться в сухое, потом присоединился к старику. Одна из его невесток подала нам чай.
– Не злись на нас, – начал Сахиб, – раньше такого не случалось. А мальчишкам мы помогали, чем могли.
Рано они осиротели, совсем одни на свете остались.
– Что же ни у кого угла не нашлось для двух сирот?
– Ай, Егор, не понимаешь ты, о чём говоришь. Тукай – человек злопамятный и мстительный. Спорил тут с ним один, из-за земли, что наш торгаш отнял. Потом вот у людей ночью дом сгорел. И так со всеми. У него в городе брат в услужении у начальства ходит. И на всё закрывают глаза, да и кому интересна наша деревушка?
– Не может быть, чтобы всё село с ним одним сладить не могло, прости уж, абый Сахиб.
Только я в людей верю и в то, что всем миром можно любую проблему решить.
– Потому что молод ты, Егор, – поднял старик палец."
"Во двор, в сопровождении Салиха, вошёл большеглазый мальчуган. Собственно, только глаза у него и остались: худой, как скелет, длинные, точно у цапли ноги, нескладный. Он испуганно переводил взгляд с меня на Сахиба.
– Не бойся, присядь ко мне, – позвал я его, – не обижу.
Подойдя к нам бочком, малец присел на самый край топчана.
– Абый Сахиб говорит, вы живёте с братом одни.
Это так?
– Да, абый…
– Зови меня дядей Егором.
– Дядя Егор. Отец у нас от лихорадки умер, а за ним и мама слегла. Так и остались мы одни с Равилем. Но вы не подумайте, – встрепенулся мальчишка, – я работаю. И еда у нас есть, и жильё.
– Ну-ка, прогуляемся, Самир, можно я на дом ваш гляну?
– М-можно, – неуверенно ответил пацан, кося глазами на Сахиба.
– Ты не бойся, Самир, – успокоил его старик, – он не причинит тебе зла.
Мальчуган кивнул и пошёл вперёд, я за ним.
На окраине деревни стояла убогая полуземлянка. Такие домишки ставили ещё первые переселенцы, потом уже избы справные возводили. А тут… Мы прошли внутрь. Одна комната с печуркой, давно дышащей на ладан и покрытой трещинами. На глиняном, утрамбованном полу – протёртая до дыр кошма, небольшой столик и полуразвалившаяся кровать без ножек. На столе полбуханки хлеба, одинокая луковица и кувшин с водой. К спинке кровати привязана верёвка.
