Где я? Встав на четвереньки, мотнул головой. Тело свело от мороза, мышцы не слушались. Раскачивался туда-сюда, разгоняя по жилам кровь, пытаясь согреться. Нащупал стену, поднялся на ноги. Я в какой-то каморке. Крохотной настолько, что от одной стены до другой было два шага, не более. Дерево, покрытое инеем, окон нет. Карцер. Я слышал о нём, но видеть не приходилось. БУР – барак усиленного режима, стоял в отдалении от наших жилищ, ближе к дому командного состава. Несколько крохотных каморок, к которым примыкала стена морга.
Их не топили, и зеки замерзали иной раз насмерть. Не каждому удавалось продержаться здесь несколько суток.
Постепенно зрение адаптировалось к темноте, хотя рассматривать было попросту нечего. Голые стены, покрытые плотным слоем изморози, точно бархатом, мерцавшей во тьме.
Время тянулось просроченной жвачкой. Непонятно день или ночь и сколько часов или дней я провёл здесь. Мне казалось – бесконечно долго. Я сидел, скорчившись в уголке. Прыгал, растирал руки и ноги, хоть на короткое время возвращая конечностям подвижность.
Спать было нельзя, замёрзну. Когда глаза начали закрываться сами собой, садиться я уже не решился. Дремал стоя, чтобы не погрузится в крепкий сон, для меня означавший смерть.
– Егор Иванович, – донеслось до моего обострившегося в полной тишине слуха, – вы меня слышите? Вы живы?
– Кто это, – ответил я осипшим за время вынужденного молчания горлом.
– Это я, Радченко.
– Фёдор Филиппович?!
– Слава богу, вы живы, – в голосе охранника звучала искренняя радость.
– Долго я здесь?
– Второй день. Держитесь. Завтра вас отпустят. Не вздумайте спать! Я загляну к вам ночью.
Послышался скрип снега под сапогами конвоира, и шаги стихли. Второй день… Готов был поклясться, что прошло гораздо больше. Ещё сутки. Я не чувствовал пальцы ног, боясь, что они отморожены. Прислонился к стене, уже не ощущая исходящий от неё холод, мысли путались, сознание чудом держалось на грани яви и сна. Мне казалось, я превращаюсь в ледяную скульптуру.
Чувствовал, как стылый воздух наполняет мою грудь, вымораживая изнутри. Кости казались сосульками. Я пытался в темноте разглядеть пальцы рук, есть обморожение или нет. Но грязь въелась в кожу, и ничего рассмотреть не удавалось. Засовывал руки под тулуп, однако холодное тело не давало тепла, а сырая одежда давно промёрзла.
– Егор Иванович! Егор Иванович!
Я встрепенулся, отгоняя от себя сонную одурь.
– Фёдор Филиппович?
– Ближе к рассвету, я приду за вами.
