Прокопчук просто повторял как факт не самую лучшую, по мнению Митькова, страницу своей жизни. Поэтому старший лейтенант испытал нечто вроде брезгливости или омерзения. И, кажется, допрашиваемый это заметил — он хоть и продолжал смотреть куда-то вниз, но все же нет-нет, да поднимал глаза на офицера.
Совладав с собой, Михаил спросил:
— Что вы можете сказать о заключенном по имени Захаров Павел Владимирович?
Заключенный пожал плечами.
— Его перевели в лагерь в Полянах в конце февраля.
— Откуда?
Прокопчук немного помолчал.
— Кажется, откуда-то с территории рейха.
— Кажется? — прищурился парень.
— Я говорю то, что слышал от других.
— От кого?
— От капо Резника и Топилина.
— И что же они говорили о Захарове?
Снова пауза.
— Что его прислали из другого лагеря.
— Зачем?
Если про свои преступления предатель рассказывал все как есть, то теперь слова из него приходилось тянуть будто клещами. Хочет выгородить Захарова? А смысл? Из опыта общения с криминальной публикой Митьков знал, что и среди типов, подобных Прокопчуку, Захарову и иже с ними, действует принцип «каждый за себя».
После не столь долгого общения старший лейтенант уже мысленно набросал психологический портрет сидящего перед ним человека: нелюдимый, не сильно обремененный моральными принципами, готовый на все, чтобы спасти свою шкуру или получить выгоду. От Захарова уже точно ничего не получит — ни выгоды, ни вреда. Или все-таки моральные принципы у него есть? Что-то вроде «я не крыса, стучать не буду». Но в этом офицер сомневался.
Впрочем, о других «сослуживцах» Прокопчука он пока не спрашивал — речь шла исключительно о самом бывшем лагерном осведомителе. Ну, теперь и о Захарове.
— Вроде бы для вербовки, — выдавил наконец допрашиваемый.
— Для вербовки? Склонять других заключенных к службе у немцев?
— Да.
— И Захаров этим занимался?
Допрашиваемый снова замолчал.
— Послушайте, Прокопчук, — не выдержал Михаил, — не стоит играть в молчанку. Себе вы хуже точно уже не сделаете. И уж выгораживать своих бывших «приятелей» тоже нет смысла.
Прокопчук, наконец, поднял глаза. Теперь они уже не были пустыми и бессмысленными — в них была тоска и обреченность.
— А в чем смысл? — спросил заключенный. — Все равно у меня так и так билет в один конец.
— Так хоть на тот свет уйдете с чистой совестью, — бросил парень и скрестил руки на груди. — Или слегка очищенной, учитывая, сколько смертей на вашей совести, пусть вы и лично никого не убивали.
— Думаете, бог простит меня.
