— Старик вскинул голову и устремил взгляд на что-то у меня за спиной. — А вот и господин Фревин спускается. Теперь можете лично с ним попрощаться.
Иногда я ненавидел своего отца почти так же сильно, как любил.
Он навлек беду и на себя самого, и на всех, кто был ему близок. И во времена Оливера, и до них батюшка держал писчебумажную лавку. Проживая и работая на Патерностер-роу, он немного занимался и печатным ремеслом. И станок, и печатню отец унаследовал от тестя, у которого служил подмастерьем.
Когда я был ребенком, даже в военное время мы ни в чем не нуждались.
Однако, когда Оливер Кромвель стал лорд-протектором, дела у батюшки пошли неважно. Отчасти он винил матушку, утверждая, что Господь наказывает ее, а вместе с ней и нас за то, что она пытается его убедить, будто правление Кромвеля принесет нашему государству мир и спокойную жизнь, а это самое главное.
— Единственный достойный мир — мир Божий, — рассуждал отец у смертного одра моей младшей сестры, умершей от приступа рвоты прежде, чем ей успел исполниться год.
— Хвала Господу. Прекрати рыдать, женщина. Тебе бы плакать от радости за дочь!
А когда король вернул себе престол, изменить взгляды отцу не позволила порядочность, а скрыть их — глупость. Батюшка частенько твердил мне, что в жилах Карла Стюарта течет та же кровь, что и в жилах его родителя, а посему он дьяволово отродье, охочее до иноземных шлюх, и папист в протестантском обличье. Отец напоминал мне, что на наших глазах голову венценосной особы уже один раз отделили от тела.
Если на то будет Божья воля, мы вполне можем стать свидетелями второго подобного события.
Уже тогда я отдавал себе отчет, что рано или поздно эта точка зрения приведет к противостоянию между отцом и властью. Когда его наконец арестовали, он был крепким мужчиной средних лет. А пять лет спустя на волю вышел старик, слабый и телом, и разумом.
Но, увы, в тот день батюшка заблудился не только в собственных мыслях. Когда вечером я вернулся из Уайтхолла, госпожа Ральстон ждала меня на кухне:
— Старик где-то бродит.
Одному Господу ведомо, куда его понесло.
— Он в саду?
— Да кто ж его знает?
Я с трудом сдержал гнев: эта женщина говорила о моем батюшке, будто о загулявшей собаке.
— Давно он вышел из дома, госпожа?
— Когда начинало темнеть.
Я глянул на колышки у двери:
— Без шляпы? Без плаща?
Госпожа Ральстон пожала плечами:
— Я ему не мать. Он взрослый человек.
Я повернулся к двери.
— Господин Ральстон недоволен, — сказала мне в спину госпожа Ральстон.
