Ноги двигались сами собой, помимо моей воли, будто во сне. Внезапно перед моим мысленным взором по непонятной причине предстал образ отца, но не того старика, каким он стал сейчас, а батюшки из моих детских воспоминаний: всесильного гиганта, средоточия всего, к чему я стремился в жизни, человека, внушавшего мне больше благоговения, чем сам Бог.
Господи помилуй, видно, я лишился рассудка.
Мой отец ни за что не повернул бы назад. Даже сейчас он не трус. А в расцвете сил батюшка вступил бы в схватку с самим дьяволом у ворот ада.
Я подбирался все ближе и ближе, и вот я уже стоял в дверях и обводил взглядом крошечную каморку. Подняв створку фонаря, я вскинул его высоко над головой."
"Три человека уставились на меня во все глаза, будто им явился призрак епископа Брейбрука. Слева в углу скорчился Генри Олдерли — осунувшееся лицо в грязи, руки заведены за спину.
«Похоже, у него связаны большие пальцы рук», — сообразил я. И снова большие пальцы. Именно так надлежит загонять грешников в преисподнюю, в огненную печь Господню.
Надо всеми возвышался стоявший посреди каморки незнакомый мужчина. Его голова почти доставала до самой высокой точки свода. Томас Ловетт. Этот человек оказался старше, чем я ожидал, к тому же он был одет как простой чернорабочий, однако при высоком росте он отличался прямой осанкой. Лицом Томас Ловетт напоминал свирепую хищную птицу, и его пылающий яростью взгляд был устремлен на меня.
А третьей оказалась девушка-мальчик — та самая, которая укусила меня за руку и украла мой плащ в ту ночь, когда полыхал собор Святого Павла.
Она тоже смотрела на меня, но в ее глазах я не заметил ни враждебности, ни каких-либо других чувств. Девушка выглядела еще миниатюрнее, чем я помнил. Лицо у нее было гладким, но при этом казалось, будто передо мной существо без возраста — эти изящные, выразительные черты могли принадлежать и ребенку, и старухе.
Прошло время. Секунда? Полминуты? Теперь, когда я наконец их обнаружил и отыскал Кэтрин Ловетт, я понятия не имел, что делать дальше.
Девушка-мальчик протяжно выдохнула — должно быть, надолго задерживала дыхание и наконец не выдержала.
Я снял шляпу и поклонился:
— Добрый вечер, госпожа Ловетт. Моя фамилия Марвуд.
Тут участники событий будто вышли из оцепенения.
Не успел я сдвинуться с места, как Томас Ловетт бросился на меня. Вцепившись в мое запястье, он выкрутил мне руку так, что я уронил и шляпу, и кинжал. Я попытался ударить его по голове фонарем, но он схватил меня за руку и заломил ее мне за спину.
