– И это очень ему помогло, когда он придумал так называемого призрака… Ваня!
– А? – Опалин подпрыгнул на месте.
– Ты спишь, что ли?
– Почему я сплю? – обиделся Иван. На самом деле он обратился в человека-невидимку, как Ян. И как Верстовский, который замкнулся в молчании и, казалось, был поглощен только тем, что ел и пил.
– Вот Ваня думает, что Свешников не нашел золотой сервиз, – сказал Берзин, усмехнувшись. – Серебро нашел, а золото – нет. Скажи-ка, Никодим, а серебро случайно не твой папаша прятал? Он был ведь предан господам, как мне говорили.
А?
Зайцев покраснел и стал горячо защищать своего родителя. Впрочем, он все же вынужден был признать, что старый Евстигнеич был идеологически некрепок и до мозга костей пропитан духом прогнившего царского режима.
– Бардак тут у вас. – Берзин прищурился и почесал подбородок. – Ничего, мы порядок-то наведем…
На горе себе, Глеб Проскурин горячо и откровенно подхалимски вздумал поддержать собеседника. Каспар повернулся к комсомольцу, и по выражению его лица Опалин угадал, что сейчас произойдет нечто скверное.
– Вы, товарищ Проскурин, сейчас говорили совершенно правильные слова – что деревня нуждается в твердой руке и сильной власти. Так вот, дорогой товарищ, власть должна понимать, что она делает. Нельзя показывать съемку похорон Ленина вместе с веселой комедией – даже для того, чтобы привлечь народ. Это головотяпство, и по-хорошему вы должны за него ответить…
– Я ему говорила, что нельзя так делать, – вмешалась Демьянова. – Ваня, скажи, ты же был, когда мы спорили!
Однако Опалин недооценил Берзина, у которого в запасе оказался великолепнейший козырь; и козырем этим он прихлопнул Проскурина, как муху.
– Впрочем, что ожидать от человека, двоюродный брат которого сидит в Риге и пишет для эмигрантской газетенки, – мягко промолвил Каспар. И, развалившись на стуле, стал ждать, что последует за его словами.
Глеб побелел – и то была отнюдь не фигура речи. Все краски сбежали с его удлиненного лица, а на впалом виске часто-часто забилась жилка.
– Товарищ Берзин… Я давно отказался от своего двоюродного брата… Я не поддерживаю с ним никаких отношений…"
"– Все так говорят, – уронил Берзин. Верхняя его губы задралась, обнажив зубы. А Проскурин, словно не понимая, что здесь и сейчас оправдания не могут привести ни к чему хорошему, страстно ринулся оправдываться. Опалин не жаловал комсомольца, но ему не нравилось, когда человека растирают, словно плевок; а Каспар занимался именно этим.
